***

Когда на пороге дома появился Тимофей, Тося уже успела накрутить себя до состояния «хоть в петлю лезь».

Её выписали, потому что состояние у Антонины было удовлетворительным, а Митя остался там, в больнице. И чем больше думала о ребёнке Тося, тем чаще ловила себя на мысли, что буквально сходит с ума.

Она то уговаривала себя послушаться брата и оставить Тима на попечение государства. То готова была взять картонку и ночевать под окнами реанимации. То хотела схватить первые попавшиеся билеты на самолёт и отправиться куда глаза глядят.

И всё это в одиночку, потому что больше у Тоси никого не осталось. В крайнем случае она понимала, что ей придётся вернуться к отцу, если перед нею встанет вопрос выживания. Но оттягивала этот момент, как могла.

А от понимания, что прошлая жизнь её закончилась навсегда, Тосю натуральным образом перекашивало. Не было больше Эдика, его щедрых обещаний и желания разбиться в лепёшку, но угодить любимой.

Не было огромного дома, где она бы жила припеваючи и с мужем, любимым братом, который бы наведывался к ней и Мите. И не было сына, здорового крепыша, о котором она так мечтала.

Самое жуткое, что к Тосе стало приходить осознание: она сделала это сама, своими руками…

– Тим! – бросилась к брату Антонина, когда тот вошёл в прихожую. – Как ты? Отмазался?

Она знала после созвона с Тимофеем, что Ваха, его друг, который только недавно вышел на свободу, распустил руки в сторону Эда. Да не просто распустил, а отлупасил так, что Журавлёв угодил в больницу.

Но подробностей Тимофей ей рассказывать не стал. Сообщил лишь, что Вахита и его подельников забрали, а ему пока надо будет скрыться.

И вот пришёл. И забрезжил для Тоси лучик надежды. Что Тим всё осознал и теперь будет с нею и сыном. А когда Митя немного окрепнет, они его заберут и станут жить семьёй.

– Да вроде Ваха меня не сдал, – ответил он. – Я не при делах.

Он скинул обувь в прихожей и поинтересовался:

– Есть что пожрать?

Тося тут же помчалась на кухню. Она сама не могла толком сказать, когда ела в последний раз. А сейчас, когда брат приехал, а вместе с ним на свет появилось упование, что всё будет хорошо, и аппетит у Антонины проснулся.

– Сейчас сделаю, – крикнула она из кухни, пока Тим мыл руки.

Когда же присоединился к ней, Тося поняла, что не знает, с чего начать. Брат ведь уже дал понять ей, что он думает по поводу Мити. Но может сейчас, когда он потерял все шансы быть с Машей, Тимофей передумает?

– Я в деревню возвращаюсь. В город пока и носа казать не буду, – сам начал говорить Тим. – Ты со мной?

Это был тот шанс для Тоси, который позволит ей не появляться на пороге отчего дома, где её с таким позором совсем не ждали.

– С тобой, – почти не пораздумав, ответила она. – Только Митю выпишут…

– Нет, – тут же отрезал Тимофей.

Она замерла, когда собиралась разбить яйцо над поджарившейся на сковороде колбасой. В принципе, ничего такого Тим не сказал…

– Никакого Мити, – добавил он. – Мне этот уродец не нужен. А если ты хочешь со мной жить дальше – тебе он тоже без надобности.

Тося жалобно всхлипнула, но взяла себя в руки. Они почти не тряслись, когда она принялась доделывать нехитрую снедь. В общем и целом, она ведь может пока помотаться между селом и городом, навещая сына. А дальше будет видно.

Вполне возможно, Митя окрепнет, и Тимофей его в итоге примет. Он ведь его родная плоть и кровь.

– Хорошо, Тим, – проговорила Тося по прошествии времени.

Яичница была готова, но теперь уже никакого желания садиться и есть у Антонины не имелось. Она положила солидную порцию брату, и тот принялся уминать еду. Сама же Тося устроилась напротив и какое-то время молчала.

Думала о том, что здесь и сейчас решается её судьба. И если есть шанс быть принятой в отцовском доме с маленьким, нуждающимся в помощи ребёнком, то она упустит его, когда поедет с братом.

Потом сказала сама себе, что нет никакой надежды. Отец и на порог её не пустит. Родившую, без мужа… В селе ведь знали, что она вот-вот разрешиться от бремени должна. Ну и как теперь без дитёнка приедет?

– Не вешай нос, сестрица, – ухмыльнулся Тимофей, потянувшись сыто, когда прикончил ужин.

Достал из кармана небольшой «фуфырик», как он сам его называл, приложился к горлышку и опорожнил в два жадных глотка. Потом посмотрел на Тосю, сверкнув глазами.

– Тебе можно уже? Или так обойдёмся? – спросил у неё.

Антонину как из ушата ледяными глыбами обкидали. Уж о чём она сейчас не думала, после того, как во время родов чуть богу душу не отдала, так это о близости.

– Нельзя пока, – отрезала она и, спохватившись, стала прибираться.

Тим посидел немного, потом пожал плечами, встал и ушёл.

Рано утром, пока брат спал, Антонина съездила в больницу. Там ей ничего нового не сказали кроме того, что вскоре Мите может понадобится грудное молоко.

А когда Тося садилась с братом в электричку, чтобы доехать до деревни, где они бы и начали новую жизнь, она решила, что сохранять лактацию не станет. Это очень осложнило бы ей существование.

И в этом состоял тот выбор, который она сделала окончательно и бесповоротно.

Разум, как говорила сама себе Тося, всё же победил…