***

Для Марины Дмитриевны всё произошедшее стало таким же громом среди ясного неба, как и для Тоси с Эдиком. Вроде бы вот только занимались переездом в новый дом, а вот ей уже сообщают, что она стала бабушкой снова.

Но не было в этом событии почти ничего позитивного, потому что малыш родился раньше срока, да ещё и пострадал в родах так, что был очень слаб. И никто не мог сказать точно, когда можно будет выдохнуть с облегчением и случится ли это в принципе.

Тося чувствовала себя ужасно, если верить Эдику, и даже попросила его уехать, а это говорило о многом. Врачи жаловались, что есть она отказывалась, так что собирались даже ставить ей капельницы.

Потому Марина Дмитриевна решила взять на себя одну важную часть ухода за будущей невесткой, а именно – уговорить Тосю поесть. Для этого она даже наварила крепкого бульона, налила его в термос и повезла в послеродовое отделение.

А когда подходила к палате Тоси, до неё донёсся голос, в котором сквозили безумные нотки, полные какого-то лихорадочного возбуждения:

– Тим, сдай все анализы немедленно! Ты лучший донор для Митеньки… Ты ведь его отец и у вас одна группа… Беги скорее к врачу и выясни, что ещё нужно. Умоляю, быстрее! А Эду я найду, что соврать, чтобы он ни о чём не узнал…

Марина Дмитриевна вросла в пол. Ей даже показалось, что случилось это в буквальном смысле данной фразы. Ноги стали свинцовыми, и как бы она ни старалась – не могла пошевелиться.

Впрочем, это было к лучшему, ведь так ей представлялась возможность услышать, о чём ещё будет говорить эта вероломная…

– Тося, ты не в себе! – процедил Тимофей. – Я так рисковать своим будущим не стану!

Марина Дмитриевна вытащила из кармана телефон и стала снимать. Тосю и её так называемого брата отсюда было не видно, однако в принадлежности голосов именно этим двоим сомнений ни у кого, кто посмотрит эту запись, не возникнет.

– Подумай сама – у меня всё на мази с Машкой. Ей половину квартиры твой этот олух отпишет, тебе уже дом купил. А если всё вскроется? А? Соврать ты собралась, но тут всё будет шито белыми нитками! Вот пойдёт Эдик твой к врачу, и тот скажет, что отец этого недоносыша уже сдал все анализы и мы ждём результатов на совместимость.

– Не называй его так! Это твой сын! – чуть ли не закричала Тося.

– Да тише ты! Не нужен мне он такой… слышишь? Я уже спросил у знающих людей – он может инвалидом стать, или ещё что похуже. И что мы с ним будем делать? Ты молодая, я тоже, у нас вся жизнь впереди. И на себя такое ярмо вешать?

Тося стала рыдать. Всхлипывала, шмыгала носом, пока Тимофей продолжал и продолжал ей говорить:

– Ну ты у меня умненькая же… Помрёт этот ребёнок, нового заведём. Но здорового, доношенного, беспроблемного. Давай, выше нос… сеструня. Хватит ерундой страдать. Отказ напишешь на этого, если сам к праотцам не отправится, тебе никто слова поперёк не скажет. И Эдика своего убеди, что не нужна вам такая обуза.

Он замолчал, и Марина Дмитриевна решила, что вот-вот Тимофей решит уйти из Тосиной палаты. Потому она просто выключила запись и незаметно отошла в сторону.

Когда оказалась в боковом коридоре, чудом дойдя до него на неслушающихся ногах, и тяжело опустилась на скамейку, ей показалось, что ей на плечи положили огромную бетонную плиту.

А пакет, в котором лежал термос с бульоном, и вовсе теперь был своего рода гигантским якорем, который лежал рядом неподъёмной ношей.

Вот и как с этим быть дальше? Понятное дело, она обо всём расскажет и сыну, и внучке. Но Эдуард ведь не переживёт известий… Он и так сам не свой из-за этих родов. Чуть ли не волосы все себе повыдергал, когда узнал, что ребёнок может погибнуть.

А уж как он волновался за Тосю! Ночами не спал, есть отказывался… И вот теперь выясняется, что никакой Митя им не родной…

О том, что эта деревенская дрянь спала со своим сводным братом, она старалась не думать. Родства хоть там кровного не было, но это не меняло одного факта: росли эти двое бок о бок.

– Что же мне делать… что делать..? – бормотала она, не желая быть гонцом, который принесёт родному человеку дурные вести.

Однако выбора не имелось. Она должна была прямо сейчас отправляться к сыну, просить внучку приехать тоже. А может стоит подключить и Александра Борисовича, после чего они все сядут и Марина Дмитриевна продемонстрирует им запись.

Поднявшись со скамейки, она прихватила с собой и термос, который теперь уж точно не собиралась нести никаким Тосям, после чего, вздохнув, пошла к выходу из клиники.

Беседа предстояла настолько тяжелой – врагу не пожелаешь… Но тут уж ничего не попишешь.

Эдик выглядел так, что краше в гроб кладут. И когда Марина Дмитриевна садилась напротив сына, она уже не была уверена в том, что прямо сейчас его стоит ошарашивать новостями.

С другой стороны – не затягивать же с тем, о чём ему очень нужно знать? Да и Маше надо быть в курсе того, что Тимофей позарился на то, что ей обещано отцом.

Александр Борисович тоже приехал и терпеливо ждал, о чём она им поведает. А Мария, которая собиралась ехать на встречу с Тимофеем, выглядела недовольной и нетерпеливо постукивала ногой по полу, всем своим видом показывая, что она предпочтёт быть, где угодно, но только не на этом семейном собрании.

– В общем, не буду ходить вокруг да около, – кашлянув, сказала Марина Дмитриевна. – Сегодня я поехала навестить Тосю… Наварила ей бульона… Ну и когда подходила к палате, услышала, как она говорит с братом.

Все молчали, ожидая продолжения. А Марина не понимала, как именно сказать о главном. Потому что даже в её воображении те фразы, которые тогда произнесла Тося, были совершенно жуткими.

– Она просила… она просила стать Тимофея донором для малыша… Потому что её брат… В общем, он и есть отец ребёнка.

Последние слова она проговорила едва слышно, почти что шёпотом. Александр Борисович, услышав их, крякнул, Маша вскрикнула, а Эдик вперил в мать тяжёлый, полный негодования взгляд.

– Что ты сказала?! – процедил он, и Марине Дмитриевне стало не по себе.

У неё даже озноб по телу прошёл, когда почудилось, что сын может наброситься на неё с кулаками. Ну или в попытке придушить.

– Сам послушай… – ответила она тихо и, положив телефон перед Эдиком, включила запись.

На экране появилась чуть приоткрытая дверь в палату и послышались приглушённые голоса. И когда до слуха Марины донеслось то, с чем она сегодня уже имела дело, она прикрыла глаза. Даже сейчас, когда уже обо всём знала, это было ужасно и отвратительно.

А каково же сейчас Эдику и Маше?

Сын вперился в экран так, что Марина Дмитриевна даже удивилась тому, что тот ещё цел. Маша тоже не сводила с телефона глаз, хотя там смотреть было не на что. Только слушать.

– Я не верю в эту хрень! – выкрикнул, наконец, Эдик. – Что это вообще такое?

Она вздохнула очень спокойно, пояснила вновь, повторив то, что уже сказала:

– Это разговор Тоси и Тимофея. Я услышала его случайно. Именно Тим является папой Мити, Эдуард!

Она подалась к сыну и положила руку поверх его ледяной ладони. Он не отдёрнул пальцы, они просто закаменели. Эдик не верил, но это пока. Первая реакция, так сказать…

А вот Маша, похоже, всё осознала и приняла на веру сразу. Она тихо плакала, сидя в сторонке, и ничего не говорила.

– Это какая-то ошибка! – продолжил настаивать на своём Эдик. – Мы как-то не так понимаем сказанное, уверяю тебя. Может, у Тима просто такие вот отцовские чувства, – проговорил он, и это даже звучало странно, не говоря уже о большем.

Александр Борисович был суровым. Марина Дмитриевна крайне редко видела мужа в таком состоянии, но сейчас был именно тот случай, когда супруг, видимо, собирался проявить свои эмоции.

– Эдуард, я слышу об этом впервые, но посмотри на это со стороны! Она же чётко сказала, что отец этого ребёнка – Тимофей! И отправляет его к врачу не потому, что у него какие-то там чувства к ребёнку, а потому что он подходит кровно! Ну и ты сам себя услышь… У него отцовское тепло, говоришь? А он вещает, что этот недоносыш должен умереть, чтобы не стать никому обузой!

Чем больше убеждал его в этом Александр Борисович, тем острее становилось у Эдика желание вскочить и умчаться куда подальше. Ото всего этого прочь, туда, где не будет никого.

И там он сядет, послушает эту запись ещё раз, и сделает выводы. Уже сам. Без чьих-то интерпретаций.

– Пап… и что мне сейчас делать? У нас встреча с Тимофеем. Он же со мной из-за квартиры… – пролепетала Маша.

Он видел, что дочь очень тянется к Тосиному брату. Наверное, она даже успела в него влюбиться… И именно это понимание сейчас породило у Журавлёва зачатки такой злости, что он даже себя в этом состоянии не узнал.

– Ничего не делать, Маш, – процедил он. – Я буду разбираться… Но если это правда…

Он застыл, только сидел и смотрел прямо перед собой. Все остальные молча ждали.

– Пока возьми паузу в общении с ним. Соври, что ты приболела. Ну или пусть это ваше свидание случится, но не переходи границ, Маша…

Он вскинул взгляд и посмотрел на дочь, вложив в свой взор всё, что хотел ей сказать сверх этого. Она поняла, прочитала даже не озвученное. Всхлипнула вновь и кивнула.

Итак, он попался, как лох… Влюбился в деревенскую девчонку, ради которой был готов на всё… Предал жену, готов был даже её поколотить за то, что она лезла не в своё дело. А всё это время милая селяночка пользовалась его деньгами, а ещё готовилась стать обладательницей большого дома, но носила в животе вовсе не его сына!

– Спасибо за новости, мама, – без капли сарказма произнёс Эдик, поднимаясь из-за столика кафе, где они сидели. – Я подумаю, что с этим делать.

Он ненадолго замер, потому что в голову просились лишь те мысли, которые его попросту убивали. Журавлёв представлял, как идёт к Тосе, как выясняет всё окончательно, но только из её уст. И как они расходятся… Она просто забирает вещи из того дома, который, слава всем святым, ещё не успела захватить документально.

И на этом всё…

Нет у него больше никакого будущего. Ни жены, которую он мечтал повести к алтарю. Ни сына, которого так искренне ждал…

А Юля… Юля тоже больше ему не принадлежит. И ни к себе, ни к их будущему ребёнку даже на пушечный выстрел не подпустит. И будет права.

Что же он натворил?

– Эдик… Мне так жаль. Я просто в ужасе, – всхлипнула мама.

Теперь они вдвоём с Машей ревели в три ручья. Слушать это и наблюдать за данной картиной было выше его сил, поэтому он просто развернулся и ушёл, ни слова не говоря.

Это был крах всей его никчёмной жизни.

Прометавшись под окнами палаты Тоси, он понял, что ни черта не может уложить в голове. Это всё же была какая-то ошибка… Адская, жуткая, сводящая с ума, но всё же ошибка. И не могли Антонина и Тимофей трахаться… Они ведь брат и сестра, пусть и сводные, не имеющие кровного родства…

И что ему теперь делать, позвольте спросить? Подняться в палату к Тосе, рассказать всё, что он знает и… Что дальше?

Журавлёв хватался хоть за какую-то вероятность того, что он спит и видит кошмар. Но чем больше времени проходило, тем сильнее становилась уверенность в простой вещи: он попался, как самый распоследний идиот.

И то, что его мать узнала про Тосю и Тима, было своего рода чудом.

Всё же решившись, он поднялся в палату Антонины и, немного постояв за дверью, вошёл, предварительно постучав. Тося была совершенно убитой – он это понял по тому, с каким видом она его встретила.

А он же так сильно её любил… Настолько, что готов был на всё. Кроме прощения измены и тотальной лжи, разумеется.

Журавлёв стоял, не зная, что ему сказать. Он был уничтожен, раздавлен и развеян по ветру. Однако говорить ничего первому не пришлось. Тося села на постели и сказала чужим голосом, лишённым эмоций:

– Нам надо серьёзно поговорить, Эдик. Это будет касаться Мити.

И он сразу понял, что всё услышанное сегодня от матери – правда. Не принадлежали ему ни Тося, ни тот сын, которого он так сильно ждал и любил. За которого был готов свернуть шею собственной жене. И травки те, что обнаружились в чае, вероятнее всего, Тося для Юли и уготовила. Почему-то верилось именно в эту версию, а не в ту, которую попыталась втемяшить ему Антонина.

– Я слушаю, – обронил он глухо, решив, что даст ей возможность высказаться первой.

А может, признается она сама во всём, и расставят они точки безо всякого выяснения и предъявления доказательств.

– Кроме тебя у нас с Митей никого не осталось. Тимофею сын не нужен… – проговорила она ровно. – Вижу, ты не особо-то удивлён. Значит, знал. Кто доложил?

Она посмотрела на него чернющим, как ночь, взглядом. Глаза у Тоси были совсем иного цвета, потому выглядела она сейчас весьма пугающе.

– Тимофей твой и доложил, – ответил он, и Антонина отшатнулась.

Схватилась за горло, стала тяжело дышать, пока зрачки её забегали туда-сюда. Он поторопился объяснить, чтобы уже закончить весь этот фарс:

– Мама к тебе приезжала, хотела поддержать. Еды домашней привезла, а когда к палате подходила, услышала ваш разговор. И не просто услышала, но записала. Мы с Машкой ознакомились не далее как с час назад.

Тося прикрыла глаза и кивнула. Потом распахнула их и заговорила сбивчиво, как будто боялась, что Эдик в одночасье исчезнет:

– Мы с ним не вместе больше. Того, что он сказал, я ему никогда не прощу. Но прошу тебя… дай нам с Митей шанс! Он ведь ни в чём не виноват… Ему срочно донор нужен, они смогут найти нужного, только на них надавить надобно… Прошу, Эдуард… Я прошу тебя…

Она чуть ли не взвыла, когда откинула одеяло и, спустив ноги, попыталась встать. Но, видимо, была слишком слаба, что не могло не порадовать Журавлёва. Он даже представлять не хотел, как Тося станет бросаться к нему, чтобы умолять… о чём-то.

– Ты хотя бы себя слышишь? – потребовал он ответа, когда Тося обессилено упала обратно на постель. – Просишь меня беспокоиться за того ребёнка, которого ты приписала мне, чтобы заграбастать себе дом! И который на самом деле родной тому, кто влюбил в себя мою дочь ради квартиры!

Она закрыла лицо ладонями и зарыдала. Правда, длилось это недолго, будто Тося дала себе возможность немного погоревать, но не слишком, потому что у неё на это попросту не было времени.

– Ты думаешь, я не пыталась забеременеть от тебя? – отняв руки, спросила Антонина ровно.

Она снова взяла себя в руки. Удивительная способность – настолько быстро обретать хладнокровие. Жаль только, что подобному Эдик был не обучен.

– Не только пыталась, но я и травки специальные пила. Мне женщина одна из села нашего передавала…

Тося едва заговорила об этом, как Эд окончательно и бесповоротно уверился в том, что тот самый чай, который стал для Антонины бумерангом, – её же рук дело. И как он вообще мог заподозрить Юлю в подобном?

От таких штучек его жена была так же далеко, как север от юга.

– У нас все не получалось и не получалось. И тогда я решилась – забеременела от Тимофея.

Этот факт она озвучила совершенно буднично, как будто они вообще частенько обсуждали постельные утехи сводных брата и сестры, и вот теперь к слову пришлось ввернуть что-то эдакое.

– Вы давно с ним вместе? – зачем-то уточнил он.

Хотя, в сущности, разницы не было никакой. Хоть десять лет они спят, хоть несколько месяцев назад пару раз потрахались. Всё это уже никакого значения не имеет.

– Давно. Но уже всё… Я сказала же, что его за сказанное не прощу!

Вот так вот… Она прощать Тимофея не планировала, а от него, Эдика, ждала понимания. И принятия ситуации. Но что происходило в её голове в этот момент? На что Тося рассчитывала?

Что он поймёт, насколько старый и никому не нужный, вот и впишется за дитя, которое к нему никакого отношения не имеет? Или что?

– Вот, что я тебе скажу, Тосенька… Дурак я был, когда на тебя позарился. Дурак – как есть. Жену потерял, которая мне верна была и с которой мы жили душа в душу. И променял на бабу сельскую, которой от меня только дом нужен был. Но слава богу, всё теперь на своих местах.

Он перевёл дыхание, когда выдал эту тираду. Прежде всего потому, что Тося смотрела на него сначала испуганно, а потом – взгляд её стал опять страшным, таким, какой он уже видел сегодня.

– Палату эту я оплатил. Денег брать назад не стану. Но дальше – ты сама уж. Или Тимофея возвращай, потому что он Машке моей точно не нужен. Или как-то без мужского плеча, потому что своё я тебе подставлять не намерен. Обвела меня вокруг пальца, так мне и надо.

Журавлёв развернулся и собрался выйти, когда Тося его окликнула:

– Эдик!

Он замер, желая лишь уйти, чтобы там, за пределами этих стен, попытаться стряхнуть с себя какой-то жуткий морок. Но всё же чуть повернул голову и посмотрел на Антонину.

– Я всё для тебя сделаю… Стану самой верной, самой преданной. Самой хозяйственной! Дом себе бери, мне он не нужен. И в замужестве тоже не нуждаюсь… Хочешь, со мной живи, а по другим шастай… только сейчас помоги! Молю!

Журавлёв прикрыл глаза и рассмеялся. Нет, она и впрямь была глупа, раз не понимала, что не сможет он быть с той, которая так безбожно его предала… Не нужна ему Тося теперь ни в каком виде…

– Прощай, – только и бросил он напоследок, после чего вышел.

А ему в спину донеслись… нет, не ругательства. А такие завывания, что от них кровь стыла в жилах.

Эти звуки заставили Эдика припустить прочь, как будто за ним гнался сам дьявол. И мысли у Эда тоже были всклокоченными, словно их перетряхнули кверху тормашками.

А в мозгу билась одна фраза, которая и станет в дальнейшем главным лозунгом Журавлёва, приклеившимся к нему на ум намертво:

«Какой же я оказался дурак…»