Бонус
Тимур
Почему в мире доказана только одна теория клинической смерти? Почему ученые, профессора, доктора, кандидаты медицинских наук считают, что человек в этот чудовищный период своей жизни прибывает в бессознательном состоянии? Почему они не могут задуматься, что человек, у которого прекратило биться сердце и испарилось дыхание, не может быть в осознанном состоянии, и он не может продолжать механически выполнять все физиологические функции? Кто решил, что если вдруг у человека наступает обратимый этап смерти, который переходит в период между жизнью и биологической смертью, то он обязательно должен быть в отключке и подключен к аппарату жизнеобеспечения с миллионными трубками и проводами?
Какая же это полная чушь. И я тому наглядный пример! Я плюну в рожу тому, кто мне скажет, что это полная и невероятнейшая выдумка, придуманная тупым и необразованным недоноском.
Я вновь потерял все краски, когда ее отпустил. Я утратил нюх, когда сдался и освободил ее от себя, от ее вечного мне вранья, от её направленной на меня злобы и прочего дерьма. Я постепенно начал ускользать, растворяться и терять все остатки души, когда выпустил ее из своей квартиры, из своих грязных, окровавленных лап. Я стерся и сдох, когда после месяца разлуки с ней приперся в свою квартиру, в которой жила она.
Клиническая смерть…
Отчаявшись, я интуитивно всё еще цеплялся за жизнь, в надежде на то, что она все поймет и вернется ко мне навсегда. Поймет, что я ей нужен, и вернется, не посмотрев ни на что, потому что она — другая… потому что она не из этого мира… потому что она — моя, и так сильно похожа на меня.
Проходил день, второй, третий, неделя, две, и в какой-то определенный момент я очухался, вынырнул и осознал, что ноги несут меня к ее двору в спальном районе, к панельной десятиэтажке. Вынырнул из темной заводи, в которой кишат потусторонние морские твари, всякий раз протыкавшие меня вилами, выворачивая мое нутро наружу, чтобы поживиться и до отвала набить свое брюхо моим гниющим отравленным мясом.
День, второй, третий, месяц, два, я, как заядлый наркоман в трясучке, полз за своей дозой. Шел? Нет… полз, сука… Ноги отказывали, и я полз, волоча синие обездвиженные конечности за собой. Я везде ее поджидал, как шелудивый, побитый жизнью ее личный пёс. Будь она на работе, дома или на улице. Везде я ее находил и шел за ней, как кобель на манок, который привязан ею на невидимый колючий поводок.
Казалось, это она незримо хватала меня за глотку и вела за собой, упиваясь своим всевластием надо мной. Эгоистично не позволяла перестать чувствовать ее, на миг отвлечься и забыть про нее.
И удушающая, сжигающая душу тьма, которая не позволяла к ней приблизиться ближе, чем мне того хотелось. Не позволяла превратиться в невидимую тень или сверхъестественное существо, для того, чтобы приблизиться к ней, заключить в жадные смертельные объятия и сорвать на миг сладкий вкус и запах ее губ.
И от этого смерть… холодная… пустая… с завывающим ветром, без единой грешной души. И от этого кислород не поступает в легкие, не наполняет жизнью, а только хуже втаптывает в грязь, уничтожая…
Она меня уничтожала… Казалось, я накидывал себе петлю на шею в виде собственных вырванных из брюха кишок, и затягивал больнее, сильнее, обливая себя своей же собственной кровью.
Как мне выразить то, что я подох без нее, но остался жить? Как мне объяснить, что маленькая хрупкая девочка воскресила меня и безжалостно вырвала себе мое сердце с ошметками, сосудами и венами для своих шаловливых взрослых игр? Как поведать о том, что я в полусогнутом состоянии, опираясь одной рукой на ствол ветвистого, играющего ветвями, дерева, наблюдал, как она выходит с работы и, прощаясь с Мишей, обнимает его?
Я сгрызал до крови свою вторую ладонь и, гневно завывая, рычал, глядя на них. Я хотел доооолго его мучить… Я хотел его убить, но приказывал себе остановиться.
Приступы вернулись с той же частотой, что были и после смерти родителей.
Дрожал, не спал, похудел, меня всего выворачивало и я практически толком не жрал. Запустил себя, и даже на работу являлся, как бич, пока пацаны и брат в очередной раз насильно не брались за меня.
***
— Давай съезжу к ней? — с тяжелым дыханием и бешеными глазами сказал мне Руслан тогда, когда насильно забросил меня в душ, чтобы я помылся.
— Нееет… — прохрипел больным голосом.
Я не могу ему сказать, что я столько всего с ней сотворил, чтобы еще и сейчас отобрать у нее шанс на будущее. Будущее, которое выберет она. Добровольно!
— Я поговорю. Обещаю, без какого-либо негатива. Я не могу на тебя такого смотреть. Ты весь иссох. Тим, не дай бог, ты заболеешь и отдашь концы!
— Я сказал, не смей! — не глядя на него, ответил и подставил под теплые струи лицо.
Я не обернулся к нему, когда брат обреченно ударил по двери моего гардероба в комнате.
— Сука! — все, что он выкрикнул, прежде чем пулей вылетел из комнаты, убегая в сторону кухни, чтобы успокоиться и не видеть меня в таком состоянии.
***
И потерять последние остатки разума, когда случайно встретил ее на улице. Я думал — дурман. Игры моего воображения строят идеальную картинку моей женщины. Мираж появился на улице вечернего города, насмехаясь надо мной в неподходящий момент. В момент, когда ко мне из Казахстана приехал друг детства со своей женой Леной. И, как назло, Миша уехал по делам, повесив на меня свою жену. А тут она… она стоит рядом, когда я понимаю, что это не мое воображение и не прекрасный сон. Стоит мой маленький дьяволенок с расширенными, как чайные блюдца, лазурными глазищами.
Какая же ты красивая… и вся моя… вся… только этого не понимаешь, милая. Не видишь очевидного.
И стоило ей приблизиться ко мне, заговорить со мной, как я взгляда не смог оторвать от нее. А когда понял, что сейчас на нее накинусь, усилием воли, со скрежетом развернул свою башку в сторону своей новой тачки, которую поменял на днях, чтобы избавиться от пропитанного ее запахом салона,
избавиться от воспоминаний, когда нагло мне врала, и я срывал всю злость в машине.
Заговорила про квартиру, про то, чтобы продлить! Продлить больше года! Нет! Не вернется! И не помнил себя, не помнил, как сорвался, что вообще сказал и как уже очутился дома.
И вновь очередной сказочный галлюциноген в тот же день, когда она оказалась на пороге моей квартиры. Сон, в котором признается мне в ответных чувствах и сладкое помрачение, когда оказывается в моей постели.
Девочка… Она девочка… Нетронутая. Моя! Только моя! Ни одна тварь, ни одна сволочь не прикасалась к ней своим хуем. Невинная. В наказание и подтверждение мне, что я натуральный выродок, который смел ее незаслуженно оскорблять, унижать, истязать из-за своих проблем, из-за необоснованной к ней ревности, из-за того, что не моя. Чужая. Того гондона.
Сколько отголосками в ушах я слышал те слова, в сознании и, казалось, внутри, вперемешку с мозгами?
«Она моя женщина. Она моя. Моя».
Умойся, сука! Она МОЯ, и всегда ею была.
Признание…
Я затерялся в этом мире, но уже рядом с ней. Возобновил привычную жизнь на автомате и внутренне себя закапывал. Сырой, промозглой черной землей, которая с каждым новым броском погружала меня под толщу своего натиска. С червями, жуками, змеями, тварями божьими.
Заслужил. Я представлял все, что она говорила. Каждую картинку, каждую выплаканную ею слезинку, каждый ее всхлип, нанесенный новый шрам, и того пидораса, который барахтался на ней и истязал её, желая изнасиловать.
А было ли оно? Успел ли? Может, она отключилась и не помнит?
И в глазах тьма… кромешная, сука, и ничего не видно, ничего не слышно из-за того, как уши закладывает от собственного внутреннего истошного крика, который в силах завалить всех мразей, которые смели ее тронуть. В том числе, и я… В том числе я готов был ржавым тупым топором отрубить себе пальцы, кисти, руки по локоть и плечо, чтобы, сука, неповадно было поднимать на нее свои грязные конечности.
Она моя Мила… Моя милая Мила. Моя маленькая, такая хрупкая и беззащитная девочка, которая желает казаться храброй, сильной, мужественной, отважной, дерзкой, боевой… Моя девочка…
Но она ведь еще совсем малышка, которая не знает тепла и любви. Она как маленький колючий пыхтящий ежик, который втыкает в тебя свои иголки, если стоит к нему подойти слишком близко.
И я хотел обогреть… я впервые хотел подарить нерастраченное тепло и все родившиеся во мне чувства юной девушке, которую по-настоящему полюбил. Больше не было шанса, не было времени продолжать закапывать себя, кончилось время, чтобы так и продолжать оставлять рядом с собой ее одну…
Пьянка с братом, чтобы окончательно отпустить себя и затолкать поглубже в себе все дерьмо, которое я натворил рядом с ней. Заставил хоть немного включить здравый смысл и сказать себе: Ты все еще жив. Ты выкарабкался, она рядом с тобой. Она впервые доверилась тебе. Она допустила к себе, к своим мыслям и невинному чистому сливочному телу. Очнись и не похерь все в очередной раз!
Норвегия. Признание, и снова душа наизнанку. Ее осознание моей истории и на самом деле ее принятие меня таким, каким я являюсь. Новая жизнь… Новая квартира… Новый отсчет…
Уже тогда, мама, ты была во всем права. Только эта девочка со своими прозрачно-голубыми глазами заставила меня продрать свои и зажить. Зажить рядом с ней… Зажить, сделать живительный вдох, почувствовать себя любимым. Любимым ею, мама…
Жизнь… наполненная яркими красками и безграничными, запоминающимися на весь век, эмоциями… Рядом с ней, мама…
Если ластиком стереть весь наш путь, но оставить в памяти все до мельчайших деталей, пошел бы я на это? Пошел бы на все то, что пришлось пережить нам с ней вначале?
Эгоистичный ответ бесчувственного выродка — да… Пошел бы. Пошел бы, не задумываясь, если бы не было больше другого пути. Если бы знал, что она будет рядом со мной, будет любить меня, рядом со мной спать, смеяться, наслаждаться нами, свободой, жизненными мелочами и просто жить… пошел… не задумываясь, протоптал бы в очередной раз путь к ее маленькому, недавно забившемуся, бездыханному сердечку.
— Тимур! — только она так с чувством и сотнями эмоций в одном слове может произносить мое имя.
— Что? — прохрипел ей.
Перевел внимание с ее полной обнаженной, скачущей в такт нашим синхронным толчкам, груди, на ее гневное лицо.
— О чем ты думаешь? Ты не тут! Ниче, что я на тебе тут сверху скачу? — прошипела мне, и как будто на действиях еще пыталась показать мне, вновь начав прыгать на моем постоянно стоящем рядом с ней члене.
— Продолжай, это завораживает, — лениво протянул заплетающимся от кайфа языком, имея в виду ее возбужденные остро стоящие соски.
— Я не о том! — процедила и жестко схватилась за мое горло, сильнее насаживаясь на мой член.
— О тебе, — оторвался от спинки кровати и оперся на руки, заводя их назад. Подался к ней и захватил ее пухлые, со вкусом сочных персиков, губы, рывком подаваясь под ней наверх бедрами, упираясь ей в матку. — Спасибо, милая…
— За секс?! — иронично засмеялась мне в рот, постанывая и отвечая на ласку в поцелуе.
— За него тоже, — усмехнулся ей в глаза и с двух сторон сзади сжал ее за плечи, резко опуская на себя и ловя прерывистый, на грани боли и наслаждения, стон.
— Тогда за что? — до боли оттянула мою губу, играясь с ней.
— За тебя. Спасибо за тебя. За твой, дарованный мне, шанс. Я люблю тебя.
И каждый раз, стоит мне ей признаться, вижу пелену наворачивающихся на ее глаза слез. Слезы радости. Слезы счастья. Слезы благодарности, что люблю. Первый, который дает познать и вкусить, что это такое.
— И тебе… — остановилась и мокрым лбом прислонилась ко мне, проникновенно заглядывая мне в глаза. — И тебе спасибо, что спас. Я бы уже умерла, не встреть тебя. Спасибо. Я люблю тебя, Тимур. Давай потрахаемся?
И мой громкий смех после ее слов.
Да, это моя девочка. Это стоило того, чтобы ее подождать…