Глава 27. Что со мной не так?

Булат

– Тебе нужно просто подъехать к ним с проектом и обрисовать детали, – завершает мысль отец. – Обо всем остальном я договорился.

Черт… Даже не верится. Он правда сделал это. Напряг связи, вышел на нужных людей, урегулировал бюрократические вопросы. Это наверняка было непросто. Даже с его уровнем власти.

Я так привык считать отца эгоистом и сволочью, что подобный акт благородства никак не укладывается у меня в голове. Прямо-таки рушит мою устоявшуюся систему ценностей.

– Спасибо, – после небольшой паузы говорю я. – Что ты хочешь взамен за свою услугу?

Брови отца взлетают вверх, а на губах появляется улыбка:

– Ничего, Булат. Я помог просто потому, что ты мой сын.

– Не люблю быть должным, – дергаю челюстью, ощущая внутренний протест.

– Что ж… В таком случае, – он задумчиво потирает щетину, – приходите в гости. Ты и твоя девушка. Оксана приготовит ужин, и мы…

– Зачем тебе это? – ощетиниваюсь я.

– Чтобы узнать получше, – отвечает просто. – Тебя и твой выбор.

В груди опять клокочет негодование. Давнее, застарелое. То самое, что поселилось в душе четырнадцать лет назад, когда отец бросил мать и ушел к любовнице.

– Вряд ли у меня получится. Сейчас аврал на работе.

– Не торопись с ответом, Булат, – будто прочитав мои мысли, произносит отец. – Подумай. Взвесь «за» и «против». А потом как решишь – позвони.

– И это все? – уточняю недоверчиво. – Один семейный ужин?

– Да, – усмехается он. – Большего мне не нужно.

Качаю головой, мысленно гадая, всегда ли батя был таким странным? Или его просто с возрастом на сентиментальщину потянуло?

– Ладно, я подумаю, – выдыхаю наконец, поднимаясь на ноги. – Хорошего вечера.

– И тебе, Булат.

Когда я выхожу на улицу, над городом уже нависают сгущающиеся осенние сумерки. Запрыгиваю в машину и держу путь домой. Глория дважды звонила, но я не взял. Был занят разговором с отцом.

Благодаря субботнему вечеру пробок в Москве не так много, как обычно, поэтому доезжаю довольно быстро. Паркую машину под окнами и, размышляя о событиях сегодняшнего дня, захожу в подъезд.

Глория, вопреки обыкновению, не встречает меня с порога. Ее шаги слышатся на кухне, но в прихожую она не выходит.

С тех пор, как я рассказал ей об Амелии, наши отношения несколько натянуты. Мы не в ссоре, нет. И я даже не держу на нее обиду за брошенные в пылу спора слова. Просто мы держим дистанцию. Не отдаляемся, но и не сближаемся слишком тесно. Некоторым событиям нужно время, чтобы уложиться в текущую реальность.

– Привет, – сполоснув руки, захожу на кухню и вижу Глорию, заваривающую себе чай.

– Привет, – отзывается бесцветно. – Есть будешь?

– Давай.

Сажусь за стол. Глория открывает холодильник, достает оттуда кастрюлю и, орудуя половником, наливает в тарелку суп. Ее движения демонстративно точны и медленны. А еще в них сквозит тщательно маскируемое недовольство.

Глория греет пищу и ставит передо мной тарелку. Беру в руки ложку и начинаю есть. Молча. Глядя строго перед собой.

В памяти опять вспыхивает недавний разговор с Диной. Ее большие кофейные глаза, искрящиеся молниями. Ее щеки, покрытые едва заметным гневным румянцем. Раньше, когда она улыбалась, на этих самых щеках появлялись милые трогательные ямочки… Вот только я уже много лет их не видел. И дело не в том, что они пропали.

А в том, что после возвращения с Сахалина Дина ни разу мне не улыбнулась.

Херово. Она стала совсем другой. Более дерзкой, более холодной и, как ни странно, куда более привлекательной… Ее танец в клубе на мальчишнике Гассена. Ее соски, задорно торчащие под сорочкой в тот вечер, когда я узнал об Амелии. Ее аппетитная грудь, виднеющаяся в вырезе кардигана сегодня. Это все элементы одной сексуальной ловушки.

Ловушки, в которую я так бездумно угодил.

Доедаю суп и, отодвинув пустую тарелку, устремляю взгляд на Глорию, которая стоит у окна и с показным безразличием к моей персоне пьет чай.

Закатываю глаза и испускаю протяжный вздох. Как же заебали эти бабские закидоны! Почему все непременно должно быть муторно, сложно и через ебаное преодоление?! Почему нельзя пойти по простому пути? Почему обязательно надо выесть бедный мужской мозг чайной, мать его, ложкой?!

Вновь закипая от гнева, подрываюсь с места и резко подхожу к Глории сзади. Вжимаюсь грудью в ее спину и глубоко тяну носом сладкий цветочный запах. Она пахнет охуенно. Выглядит охуенно. Но, несмотря на это, в моем воспаленном сознании хозяйничает образ совсем другой женщины…

Недосягаемой. Запретной. Горячей.

Ненавидящей меня так же сильно, как я ее хочу.

Рывком задираю подол шелкового халата и, освободив пульсирующий член из ткани джинсов и трусов, напористо вхожу в Глорию сзади. Она вскрикивает. Вздрагивает. Натягивается струной, едва не опрокинув чашку с чаем.

Стягиваю пшеничные волосы в кулак и, оттянув их назад, продолжаю ритмично вколачиваться в ее податливое влажное тепло. Глория стонет. Прогибается в пояснице, жаждая большего, а у меня перед глазами стоит смуглое кареглазое лицо в обрамлении тугих непослушных кудряшек…

Блядь… Блядь! Блядь! Блядь! Как же я, сука, влип!

Кончаю на удивление бурно и быстро. Изливаюсь Глории на ягодицы, а затем спешно чмокаю ее в висок и скрываюсь в ванной.

Чувствую себя мудилой. Конченным уродом, который втянул в странные больные отношениях двух ни в чем не повинных женщин.

Да что со мной, блядь, не так, раз я подвожу всех, кто мне дорог?!

Сбрасываю одежду и встаю под ледяные струи освежающего душа. Упираюсь руками в стену. Закрываю глаза.

Безумство происходящего наваливается тяжким неподъемным грузом. Но самое хреновое, что я понятия не имею, как его разгрести и что делать с душащими меня иррациональными чувствами…