Глава 37. Я любила тебя.

Булат

Я сижу в Дининой прихожей. Прямо на полу, в одежде, с наспех застегнутой ширинкой и распахнутым ремнем. Буравлю немигающим взором дверь ванной, за которой скрылась Нечаева, и пытаюсь осознать, что это на хрен сейчас было…

Прежде со мной не случалось подобного. Я никогда не терял рассудок, никогда не зверел от страсти настолько… Секс был просто сексом. Иногда механическим, иногда эмоционально заряженным, иногда запретно возбуждающим. Но никогда, слышите, никогда он не вскрывал мне черепную коробку, не выламывал хребет и не плавил внутренности!

Гребанное наваждение. Чертовщина. Настоящее сумасшествие!

Я будто умер и заново воскрес! Дина стонала, обвивала меня руками, а я ловил каждый ее выдох, каждый взгляд, каждый поворот головы… Как наркоман, истосковавшийся по дозе, с бешеным кайфом проживал каждую секунду нашей близости…

Это было охуенно. Нет, даже круче, чем охуенно! Целый космос, открывшийся мне на дне ее влажных карих глаз!

Я получил удовлетворение, поймал разрядку, но при этом ни хуя не насытился. Я все еще болен. Все еще пьян. Все еще до умопомрачения хочу ее…

Дины нет уже долго. Очень долго. Точно больше пяти минут. Чем она там занимается? Почему не выходит? Может, что-то произошло?

Отлипаю от стены и подползаю к двери ванной. Припадаю к ней ухом. Прислушиваюсь. Ответом мне служит тишина. Ни плеска воды, ни шума движений – ничего.

– Дин, – тяну я, постукивая костяшками по дереву. – Как ты там? У тебя все в порядке?

– Все нормально, – отзывается она, и ее голос звучит приглушенно. – Ты можешь уходить. Я не держу.

Блядь… Но я не хочу уходить!

– Дин, открой дверь, а… Нам надо поговорить.

Тишина. Ничего не отвечает.

– Дин, – я поглаживаю тыльной стороной ладони жесткое дерево, представляя, будто это ее щека. – Ну пожалуйста… Я не уйду, можешь хоть сутки там сидеть…

Я рассчитываю, что Нечаева будет и дальше артачиться, но, к моему удивлению, дверь внезапно распахивается, чуть не съездив мне притвором по лицу. Едва успеваю отодвинуться и поднимаю взгляд на представшую передо мной Динку. Вопреки моим ожиданиям, она выглядит спокойной и собранной, а ее глаза – абсолютно сухи.

– Я уж думал, не откроешь… – хриплю я, неуклюже поднимаясь на ноги.

– Ну не всю же ночь мне там сидеть, – роняет она и, пройдя мимо меня, скрывается в спальне.

Вот так запросто. Без всяких слов и объяснений. Будто это не она десять минут назад извивалась на моем члене.

Пару раз моргнув, чешу затылок и, не придумав ничего лучше, следую за ней. Дина сидит на кровати и с отсутствующим видом мажет руки кремом.

Становлюсь напротив. Подпираю плечом стену. Отчего-то чувствую себя тупо. Она так и будет молчать и делать вид, будто ничего экстраординарного не произошло?

– Обсудим? – нарушая затянувшуюся тишину, предлагаю я.

– А что тут обсуждать? – поводит плечом. – По-моему, и так все ясно.

– И что тебе ясно? – я щурю глаза.

– Ты получил, что хотел. Я – тоже. Теперь свободен, – припечатывает холодно. – Можешь идти и как ни в чем не бывало продолжать свою жизнь.

Она произносит это спокойно, без какой-либо агрессии, но ее слова все равно противным жжением оседают на коже. Такое чувство, будто мне в рожу плюнули. И самое отстойное, что я ни хрена не понял, за что.

– Что значит «как ни в чем не бывало»? Я же сказал, что не собираюсь ничего забывать!

– А что собираешься? – она с вызовом вскидывает подбородок. – Рассказать Глории о том, что сейчас произошло?

Звук знакомого имени пронзает сердце острым уколом вины. Твою мать, Глория… Я совершенно о ней забыл! Ни разу за минувшие пару часов не вспомнил…

Это хреново. Выходит, мы с ней и вправду все?.. Выходит, я снова облажался?

– Что и требовалось доказать, – уловив мою секундную заминку, ухмыляется Дина. Она смотрит на меня как на кусок говна: со смесью жалости, брезгливости и горького понимания. – Не надо мне ничего объяснять, я и так знаю тебя как облупленного. Годы идут, а ты совершенно не меняешься.

Мне не по вкусу ее ирония. Не по вкусу ощущение ущербности, которое коварным змеем пробирается под кожу. Не по вкусу разочарование, буйным цветом цветущее в ее лице.

– Зря ты так. Я сделал выводы и…

– Уходи, Булат, – обрывает она, не дав мне договорить. – Я не хочу тебя видеть.

– Нет, Дин, послушай, – цежу сквозь зубы. – Я…

– Нет, это ты послушай, – снова перебивает. – Что бы ты ни сказал, какие бы доводы ни привел, я не поверю. А знаешь, почему? Потому что я сыта по горло, Булат. Тобой, твоим нарциссизмом, твоей привычкой брать, рушить, уничтожать, совершенно наплевав на чувства других, – она делает небольшую паузу, выдыхает, а потом продолжает. – Раньше я любила тебя. Да, правда любила. Но ты видел во мне лишь друга, и я соглашалась на это. Просто потому, что хотела быть рядом, понимаешь? Но сейчас все иначе. Ты по-прежнему красив, сексуален, у тебя потрясающее тело, но я больше не мечтаю о тебе. Ты мне противен. Ибо за маской взрослого уверенного мужчины скрывается эгоистичный избалованный мальчик, который умеет думать только о себе.

Ее речь – спокойная и колкая – звучит как отповедь. Как заранее брошенный отказ от всего, что я мог бы предложить. И мне вдруг становится очевидно: что бы я ни сказал, что бы ни пообещал, чем бы ни поклялся, Дина не поверит. Ее обида слишком сильна, а боль, причиненная в прошлом, – слишком невыносима…

Я ворвался к ней как ураган. Подчинил, сломал, присвоил и тем самым обсыпал солью раны, которые так до конца и не затянулись.

«Раньше я любила тебя. Да, правда любила».

Признание, произнесенное без какого-либо умысла, по-прежнему звенит в ушах. Вот и ответ на вопрос, почему она не оттолкнула меня в ту роковую ночь. Почему согласилась отдать мне невинность.

Она любила меня. А я был слишком слеп, чтобы это заметить.

Накрываю ладонью веки и жмурюсь, пытаясь осознать шокирующую реальность. Ее слова, взгляды, ночи, проведенные за залечиванием моих боевых ран, желание уберечь и спасти – это все теперь приобретает абсолютно иной смысл. Дина заботилась и поддерживала меня вовсе не ради дружбы. Она хотела большего, надеялась на взаимность, а я просто взял и трахнул ее, наутро напрочь забыв о случившемся. Как какую-то одноразовую шмару из клуба.

– Уже поздно, Булат, – говорит Нечаева, поторапливая. – Мне завтра рано вставать.

На коротком выдохе убираю руку от лица и окидываю взглядом Динкину спальню. Так, словно вижу ее в первый раз. Кровать, застеленная кремовым покрывалом, стол, аккуратно заставленный учебниками, обилие детских игрушек, которых раньше не было, стенка с баночками земли в дальнем правом углу… Черт, я ведь и забыл, что Дина коллекционирует грунты из памятных мест. Она увлеклась этим делом еще в третьем или четвертом классе. Интересно, ей до сих пор это интересно? Или уже нет?..

Странно. Когда мы с Нечаевой тесно дружили, общаясь чуть ли не каждый день, я не понимал, какая она необычная. Какая сложная, тонкая, удивительная… Какое большое у нее сердце и непостижимая глубина. Я был поразительно узколобым, видел в ней лишь удобную подружку, а трахать и любить хотел других.

Блядь, как же жестоко я ошибался!

Отлипаю от стены и вновь фокусирую взор на Дине. Ее лицо будто высечено из камня. Никаких эмоций. Только холод и едва считываемое желание поскорее остаться одной.

– Ты права во всем, кроме одного, – говорю тихо. – И скоро ты это поймешь.

Затем трогаюсь с места и, не мешкая больше ни минуты, покидаю ее квартиру.