Глава 8

1696 год, июнь, 16. Москва

Алексей сидел в мастерской и степенно беседовал с мастером. Кузнецом, которого он выбрал себе в помощники для проведения учебных опытов. Отказать тот не мог, да и не пытался, ибо и плата достойная, и статус интересный, и вероятно будущее неплохое. Все-таки войти в достаточно близкое окружение наследника престола дорогого стоит. Оттого он очень серьезно относился ко своим обязанностям. Да и малец оказался на редкость толковый — с ним было приятно работать. Если, конечно, привыкнуть к его странностям…

Распахнулась дверь.

Послышались шаги.

Царевич обернулся и ахнул.

Перед ним стояла тетя и мама, наряженные в немецкие платья.

— Ого! — воскликнул парень. Вот чего-чего, а подобного поворота он не ожидал.

— Ты удивлен? — мягко улыбнувшись спросила мама.

— Я думал, что ты не решишься. Неужели ты так хочешь, чтобы я вернулся домой?

— Я хочу, чтобы ты меня простил.

— На что только люди не пойдут, чтобы попытаться провести обряд изгнания нечистой силы, — покачал головой Алексей, со скептической усмешкой на губах.

— Федор Юрьевич пообещал тем, кто это сделает симих прогнать через духовное очищение, подвесив предварительно на дыбе. Для просветления ума. Потому как сие есть измена царю и поругание церкви. Патриарх же к тому добавил, что предаст таких ослушников еще и анафеме.

— Неожиданно…

— Так что теперь можешь этого не опасаться.

— Да я как бы сам предлагал провести этот обряд, чтобы из горячих голов ушли дурные мысли. Чего мне его опасаться? Разве что эти самые головы решат увлечься и искалечат меня или даже убьют. Но вроде родичи. Совсем безумствовать не должны.

— Как ты видишь — он охладил горячие головы.

— Да уж… Он умеет. А я гадал, откуда по кабакам такие слухи пошли… — покачал головой Алексей. — Тогда я не понимаю, зачем это тебе.

— Ты не веришь в мое желание примириться?

— Мы с тобой не ругались, мам. Но как ты понимаешь, я хочу пожить тут пока отец не вернется.

— Я ничуть не против, — грустно произнесла царица. — Я сама им теперь не доверяю. А это… — жестом она указала на немецкое платье, в которое была облачена, — ты разве отказываешься от прогулки?

— Почему же? Нет. В любом случае нам обоим она пойдет на пользу. — произнес царевич и задумался.

В принципе поступок матери был понятен.

Смена тактики.

Видимо Ромодановский действительно от души припугнул Лопухиных. Настолько, что они санкционировали подобную выходку. Потому как иначе появление царицы в таком виде и не назвать. Только выходка это была явна направлена не на него, а на отца. Чтобы хоть как-то смазать последствия.

Евдокия Федоровна не была сильно умной женщиной. Отнюдь. Хоть и не дурой. Просто очень энергичной и достаточно упрямой. Оказавшись царицей эта, в принципе красивая особа, стала слишком сильно выкручивать мужа в бараний рог, пытаясь загнать его под каблук. И у нее бы это может быть даже и получилось, если бы не влияние родственников и воспитание, из-за которых она постоянно пыталась отвратить мужа от его увлечений и страстей.

Ну и, как следствие, тот побежал искать утешения у других дам. А семья, в которой жена не благодарила за все, что он для нее делал, не восхищалась, не гордилась и не ценила супруга, стала стремительно рассыпаться. Тем более, что желающих подставить так сказать сестринское плечо и принять на себя груз этих нехитрых задач хватало. Пусть даже и не в полном объеме.

И вот — новый поворот.

Алексею даже стало интересно, что из этого всего получится. Ведь переодеть не значит переделать. Хотя тот факт, что был сделан такой шаг, по своей сути политический, говорило о много.

Евдокия Федоровна же восприняла эту задумчивость сына по-своему. Он смотрел на нее удивительно взрослым и серьезным взглядом, отчего ей стало неловко. Продолжить так невпопад законченный разговор она не могла. Слова в голову не приходили. Молчать не позволяла натура. Поэтому оглядевшись она зацепилась за какую-то странную железку, стоящую в стороне.

— А что это? — поинтересовалась мама.

— Мой подарок отцу. Небольшая походная печь для палатки. — небрежно ответил царевич.

— Печь для палатки? — подключилась Наталья Алексеевна, наблюдавшая до того за беседой матери и сына с любопытством энтомолога.

— Да, тетя. Помнишь тот опыт со змейкой и свечой?

— Конечно.

— Эта печь стала по сути его развитием. Мы ее вместе с учителями придумали.

— А почему она такая странная. Вот эти штуки зачем у нее по бокам?

— Воздух, нагреваясь, поднимается вверх. Так?

— Это я помню.

— Поэтому, нагревшись, он уходит вверх из этих труб. А холодный, с пола, втягивается. И чем сильнее нагрета печь, тем сильнее это движение воздуха. И тем быстрее прогревается воздух в помещении. Например, палатки. Сама по себе печь железная. С достаточно тонкими стенками. Поэтому нагревается быстро. Это приводит к тому, что можно очень скоро ее растопить и прогреть палатку. Что должно быть особенно ценно после дождя или иной промозглости. Заодно и одежду просушить можно, если развесить ее рядом с печью.

— А вот эта труба зачем? — спросила уже Евдокия Федоровна, включаясь.

— А дым как отводить? В палатке его оставлять никак нельзя. Вот — с помощью трубы и отводить. Выставив ее верхний конец в прорез палатки. И топить. Из-за чего получается, что внутри тепло и сухо, а весь дым наружу уходит.

Обе женщины с интересом уставились на эту поделку. По сути — небольшой булерьян, изготовленный методом клепки из гнутых «железных досок», то есть, относительно небольших пластин железа, полученных кузнечной поковкой. Такие много где применялись. Например, закупались массово производителями соли, для сборки здоровенных сковород…

Общая компоновка печи и принцип ее работы выглядела для мамы и тети совершенно непонятной вещью. Поэтому они выслушали. Покивали. Однако по глазам было видно — ничего не поняли…

— Ладно. Сейчас покажу. — тяжело вздохнув произнес Алексей и кивнул мастеру.

Лишних объяснений тому не требовалось.

Он сноровисто заправил печь лежащим тут же дровами. Растопил ее. И отошел в сторонку.

Печь явно топилась. Но дыма не было.

И Наталья Алексеевна, и Евдокия Федоровна подошли ближе и стали внимательно все рассматривая вокруг печи кружить.

— Вы руки к этим трубам поднесите, — заметил царевич.

Те послушались.

— Тепло идет.

— И дыма нет.

— А это только для палатки?

— Можно использовать где угодно. Но конкретно это — переносная печь особливо для походов. Можно и на корабле поставить, чтобы греться и еще где.

— А палаты?

— Там, думаю, лучше каменные печи такие ставить. Эту ведь, если прекратить топить, она быстро остывает. Сие есть плата за быстроту нагрева. Я в палатах такой нужды нет. И если печи такие ставить из камня, то они дольше тепло станут держать. А значит и дров меньше потребуют, да и подкидывать их станет нужно реже. Но это только домыслы. Тут хорошенько все обдумать надо. Эту печь то мы с учителями удумали.

— Так ты подумай, дело стоящее.

— Хорошо. Но попозже.

— Отчего же?

— Видишь? — указал Алексей на какие-то листы на столе. — Мы почти додумали одну поделку добрую.

— И что же это?

— Хм. Ты ведь помнишь, что мне нравится кофий с молоком?

— Конечно. Довольно вкусно получается.

— Кофий с молоком? — переспросила царица.

— Леша попоробовал кофий и он ему не понравился. Вот и добавил молоко в него и сахар. Получилось необычно и вкусно. Вся горечь ушла.

— И он уже не так будоражит. — добавил Алексей.

— Да. Но причем тут кофий?

— Пить просто кофий с молоком и сахаром как-то… просто что ли. Мне хотелось, чтобы напиток стал интереснее. И я начал думать. И тут углядел на кухне как яйцо взбивают. Попросил кухарку так взбить молоко. Мучилась она долго и получилось не сразу, но вышла в итоге пена. И кофий вот с этой пеной уже выглядел сильно необычнее. Благородно прямо.

— Благородно? — заинтересованно переспросила тетя.

— Я попрошу тебе сделать. Покажу. Только одна беда — делается он мучительно долго. Вот мы и делаем машинку для взбивания. — сказал Алексей и указал в дальний угол, где стояло что-то вроде педальной самопрялки, только не она.

— Это она?

— Да. Вот сюда ставишь крынку с молоком. Опускаешь вот этот венчик туда. И просто работаешь ногой. Видите, как быстро венчик вращается? Так рукой не получится сделать. Как ни старайся.

— И молоко взбивается?

— Да, но плохо. Мы попробовали туда дуть через тростинку во время взбивания. Получается прямо замечательно. И теперь мы придумываем как сделать так, чтобы самому не дуть. Чтобы от колеса этого туда и воздух задувало.

— Достойное дело, — чуть помедлив произнесла Наталья Алексеевна, представив, что сможет угощать уникальным напитком своих гостей. Возможно даже настолько редким, что нигде такого нет.

Задумалась.

Чуть помедлила.

Повернулась.

Внимательно посмотрела на булерьян. Хмыкнула.

Потом обратно на импровизированный ручной капучинатор. Покачала головой и с выражением добавила:

— Однако!

— Учеба скучна и пуста, если в ней нет всяких опытов. — улыбнулся царевич. — На этих штуках я закрепляю знания по физике и арифметики. Надо ведь не просто цифирь считать да заучивать, а понять, как что устроено. Для чего все это пощупать и надо. Вот мы всякое с учителями и выдумываем. Ты не думай тетя — это не я сам. Мы вместе.

— Верю. — благосклонно улыбнувшись, произнесла она. — Ну что, поехали на Кукуй?

— Поехали.

— Тогда ступай к себе. Тебе там тоже немецкое платье приготовили.

— И мне?

— А ты думал? Только нам ряженными ходить?

Алексей пожал плечами и быстро удалился. А женщины еще некоторое время пробыли в мастерской.

— Каково… — покачала головой Евдокий Федоровна.

— Я же говорю — светлая голова. Сама видишь. Ха! Прялка для взбивания молока в пену. Это надо же было удумать!

— Да… да… — покивала головой царица. — Дивно.

А потом, когда мастеровой вышел, повинуюсь ее жесту, Наталья Алексеевна к Евдокии придвинулась и тихим шепотом спросила:

— Твои что-то задумали?

— Не ведаю. Сама знаешь — ругалась я с ними сильно. Они мне в вину ставили, что это де я разболтала про отчитку ради изгнания бесов.

— Да о том вся Москва знает и потешается над ними. О том, кто все разболтал по пьяни всем и так известно. Он ведь больше всех и бесновался на потеху слухам. — смешливо фыркнула Наталья. — Но скажи — это ведь они тебе дозволили так вырядится?

— Они промолчали. — несколько скованно ответила царица.

— Так уж и промолчали? Впрочем, не важно. — ответила сестра царя и вышла из мастерской, показывая, что приватный разговор закончен. Не удалось у нее вытащить Евдокию на доверительную откровенность.

Ну и ладно.

Не беда…

Уже через полчаса они втроем катились в сторону Кукуя. В сопровождении небольшого эскорта, разумеется. И пока они ехали по обычной Москва царица испытывала явный дискомфорт, ловя на себе разные взгляды. В том числе и недобрые. Хотя было видно — их не так чтобы и узнают.

Евдокия слишком редко куда-то выходила, чтобы простые жители столицы знали ее в лицо. Только аристократы, да и то не все.

Наталью знало больше людей. Но обычно по Москве она в немецком платье не каталась. Так что ее тоже не узнавали. И в глазах большинства прохожих казалось, что они видят двух «баб кукуйских», которых сестра царя привечает, ведь ехали они в узнаваемом «тарантасе», да и лошади с характерным убранством тоже за глаз цеплялись.

На мальчика же в немецком платье вообще никто внимания не обращал. Ну мальчик и мальчик. Уж кого, а Алексея Петровича москвичи в лицо вообще не знали. С этим дела обстояли даже хуже, чем с его мамой.

Так и ехали.

Евдокия Федоровна с трудом сдерживалась от желания поежиться, насколько некомфортно ей было. И стыдно что ли. Слишком сильно бросалось отличие в одежде. А она в те годы выступала важным психологическим маркером — свой-чужой.

Все поменялось, когда они въехали в Немецкую слободу.

Здесь люди эти двух дам с ребенком встречали куда приятнее. Обозначали поклон, здороваясь. Кто-то даже шляпу снимал, узнав сестру царя. Она ведь сюда наведывалась и не раз. Да и вообще поглядывали благожелательно и любопытно. Дорогие лошади и небедная «повозка» рекомендовали их отлично.

Подъехали к дому Лефорта.

Того дома не имелось. Он вместе с царем был в походе. А вот его супруга — Елизавета — хорошая знакомая сестры Петра Алексеевича, вполне. К ней Наталья и направлялась.

И надо же такому случиться, что буквально в дверях они столкнулись с Анной Монс. Как позже выяснилось Елизавета заметила подъезд Натальи в окошко и догадалась кто с ней прибыл. Оттого и постаралась поскорее распрощаться с Анной. Чтобы чего дурного не произошло. Но не успела.

Та помедлила.

А когда стала уходить…

— Наталья? — удивленно вскинув брови спросила Анна, встретив сестру царя в дверях. — Давно тебя не видела. Очень рада. Все ли ладно? Не хворала ли?

— Все хорошо, милая. — вежливо ответила Наталья своей шапочной подруге. Завязывать долгую беседую она не хотела. Да и вообще с трудом сдержала бледность и испуг. Встреча жены и любовницы вряд ли могла закончится чем-то хорошим. Спасало ситуацию только то, что ни Анна Евдокию не знала в лицо, ни наоборот. — Я к Елизавете по важному делу.

— О! Конечно-конечно, — ответила любовница и отступила, пропуская гостей. На Евдокию она глянула вскользь. Незнакомое лицо. И ей в общем-то знакомиться не хотелось. А вот мальчика заметила. — О-ля-ля! Это же Алексей?

— Да, — вымученно улыбнулась Наталья, понимая, что сейчас что-то случиться.

— И как эта мегера его сюда отпустила? — произнесла она по-немецкий, благоразумно полагая, что мальчику лучше не говорить такие дурные слова о матери.

— Мегера? Ты имеешь в виду мою маму? — спросил Алексей, но уже по-русски. Такие простые фразы на немецком он уже вполне уверенно разумел. А потом указав пальцем на Евдокию и уточнил. — Вот ее?

Анна Монс побледнела.

Евдокия же прямо позеленела. Губы ее сжали в узкую линию. Глаза прищурились. И вообще все говорило о стремительно надвигающейся буре.

— О! — воскликнула Елизавета Лефорт, поспешив в этот закипающий клубок змей. — Прошу. Проходите. Что вы стоите в дверях?

— Мам, мы тут инкогнито. Это порождает некоторые неловкости. Я хотел бы, конечно, посмотреть драку дворовых кошек, таскающих друг друга за косы. Это, как минимум, весело. Но, надеюсь, ты сохранишь чувство собственного достоинства.

— Ты прав, сынок, — дрожащим от злости голосом ответила царица.

После чего молча развернулась и вышла.

Села в экипаж сестры царя, который так и стоял еще у крыльца, и уехала.

— Это было неосмотрительно. — холодно заметил Алексей Анне. — Глупо так подставлять Франца оскорбляя в его доме в присутствии незнакомых лиц жену царя.

Анна промолчала, стоя бледная как полотно.

— Отец это, скорее всего простит. Если, конечно, никто из присутствующих болтать не станет. И слуг, что это подслушали, урезонит. Но если бы были гости, он был бы вынужден реагировать. В конце концов это публичное оскорбление царского величия.

— Я… я ничего подобного не хотела.

— Не хотела бы не сказала, — пожав плечами заметил Алексей, а потом обратившись к тете добавил. — Нам, пожалуй, пора. Оставаясь тут в текущей ситуации, мы негласно поддерживаем слова этой женщины. Что ни есть хорошо. Потому как слуги ей-ей проболтаются. Одна беда — экипажа у нас больше нет.

— Я немедленно велю заложить свой. — вмешалась Елизавета Лефорт, также довольно бледная и явно раздосадованная ситуацией.

Завертелось.

Анна Монс тихонько выскочила на улицу, буквально испарившись. А жена Франца все то время, что ее конюхи запрягали лошадей, кудахтала рядом с гостями, убеждая, что это все случайность.

— Ты смотри за тем, чтобы Федор Юрьевич не прознал… — напоследок буркнул Алексей. Уже из экипажа, так как Елизавета вышла их провожать.

Но он прознал.

И уже вечером был в гостях у Натальи Алексеевны.

— Что там произошло? — спросил он у царевича, отведя его в сторонку.

— Нелепая случайность. Но обидная.

— Мне говорили, что царица и Анна Монс поругались прилюдно.

— Анна назвала маму мегерой, не зная, что та перед ней стоит. И, я полагаю, только чудо спасло Анну от выцарапанных глаз и вырванных волос. Окружающим хватило ума не выдать маме, кто перед ней. Иначе бы не сдержалась.

— Ясно. — предельно серьезно произнес Ромодановский.

— Баба она и есть баба, — пожал плечами Алексей. — У Анны видно головокружение от успехов, и она потеряла всякую осторожность. Открывать рот в присутствии незнакомых людей и сыпать такими словами… даже не знаю. Мне казалось, что она умная.

— Мне сказали, что ты распорядился не болтать. Зачем? Если бы это было предано огласке, то отцу пришлось бы наказывать Анну. Или даже мне. Ее в Москве не любят. Могли даже волнения начаться. Почему ты не заступился за маму? Что не догадался не поверю, уж извини.

— Пусть папа сам разбирается со своими женщинами.

— А как же мама? — усмехнувшись, спросил Ромодановский.

— Мама — это мама. Она для меня ей всегда останется. Но сам знаешь — дров она наломала изрядно. Мнится мне, что от ладной бабы муж бегать не станет. Может еще все наладится. А может и нет. Так или иначе — не моего это ума дела…