Глава 9

1696 год, август, 22. Москва

После того инцидента Евдокия Федоровна вообще носа на улицу не показывала. Не то что на Кукуй ездить, а даже сына не навещала. Все-таки просочилась информация о том, что в доме Лефорта произошло. И ей было стыдно в глаза окружающим смотреть.

Алексей ждал.

Честно.

Но маму не отпускало. И по Москве уже поползли нехорошие слухи. Поэтому он и решился поехать к ней. Чтобы взбодрить. Да и вообще все это обиженное гнездо разворошить палочкой.

Понятное дело — поехал не один. С тетей и сопровождением. От греха подальше.

На крыльце их встречали только слуги, давая понять, что ему здесь не рады. Хотя он заранее известил о своем желании приехать. И могли бы что-то изобразить. Пусть и для вида. Но нет. Впрочем, ему было плевать. На дураков обижать себе дороже…

Вошел в палаты.

— Явился? — мрачным тоном спросил Петр Аврамович Больший, двоюродный дед царевича и старший среди Лопухиных.

— Как видишь, — улыбнувшись ответил Алексей, — даже не запылился.

И с этими словами стряхнул невидимую пылинку с плеча.

— Вот как есть бесенок. — скривился двоюродный дед.

— Петр Аврамович, ну что ты такое говоришь? Ежели я бесенок, кто же ты — мой славный предок? Неужто натурально старый черт?

— Выпороть бы тебя.

— Сам хочу. Да рука не поднимается. Жалко по такой родной и любимой попе розгами хлестать. — улыбнулся Алексей.

— Язвить пришел? — почернел ликом Петр Аврамович.

— Маму навестить. А тут ты. Не думал, что в тебе столько ко мне злости.

— А что ты хотел? Чтобы хлебом да солью тебя встречали?

— Так ты скажи, в чем я провинился то. А то вас всех словно муха навозная покусала. Сели и начали вонять. Словно я не родич, а враг какой-то.

— Враг и есть.

— Ты говори да не заговаривайся! — прошипела стоящая рядом Наталья Алексеевна. — Али мало тебе у Федора Юрьевича уму разуму учили?

— А ты мне не грози. Стар я бояться. Что думаю, то и говорю.

— Погоди тетя. Я ведь не ругаться сюда пришел. Я поговорить хочу. — а потом повернувшись к двоюродному деду продолжил. — Ты не шкварчи, не сало. Дельно скажи. В чем меня обвиняешь?

Старший Лопухин промолчал.

— Боишься при тете говорить?

Он вновь не стал отвечать.

— Можешь нас оставить ненадолго? — спросил он у Натальи Алексеевны.

Та кивнула и отправилась к Евдокии. А Алексей чуть помедлив сел на лавку рядом с двоюродным дедом.

— Вот скажи мне, деда, в чем сила моего отца?

Тот скосился, но вновь отвечать не стал.

— Она ведь ни в потешных, ни в боярах и ни немцах. Это так, — махнул он рукой, — пристало по ходу дела.

— Много ты понимаешь… — наконец соизволил буркнуть двоюродный дед.

— Мало. Ибо юн. Потому и учусь с остервенением. Ну да я не о том. Ты же много раз видел, как река ото льда вскрывается. Помнишь? Сначала все трещит. Иной раз страшно. А потом лед начинает идти сплошной массой. И никому не устоять перед ней.

— И что?

— Я мал, юн и глуп. Но я оттого видно и слушаю людей. И слышу этот треск. Сильный треск. Россия жаждет перемен. Кто-то, явно желая, кто-то, не понимая того. И батя мой просто точка на которой сходятся эти грезы.

— Не все их жаждут этих перемен.

— Не все. — согласился Алексей. — Но скажи мне, только честно, разве можно устоять, когда на тебя прет речной поток со льдинами?

— Мудрено говоришь. Не по годам. Научил кто?

— Может и научил. Да разве, не уразумев, я смог бы повторить? Я к чему веду понимаешь?

— Понимаю, но не принимаю. Нету того треска. Разве что отец твой насильно все ломать пытается. Вот и трещит.

— Как же нету? Ну пусть. Вот ты стоишь за старину. А за какую?

— За праотеческую.

— Я старые книги из царевой библиотеки читал. Времен Ивана Васильевича, того, что Ливонскую войну проиграл. И знаешь — там нарисованы совсем другие поместные. Не отличить от татар. Ни одеждой, ни оружием. Посмотрел на иконы древние, которым века, на людей ратных, что там изображены. Совсем иначе они выглядят чем в книгах Ивана Васильевича или сейчас. Все меняется, деда. Все. И старина праотеческая она разная. Ты хочешь жить, как твой дед жил? Так это были дни Смуты и позора России. Утрата Смоленска и Ингерманландии. Слабость. Разорение. Стыд. И полвека беспомощности. Тебе такое по душе?

— Много ты понимаешь… — вновь повторил свою присказку Петр Аврамович, нахмурившись.

— Так ты скажи. Что мне понимать надобно? Я же только учусь.

Дед ничего не ответил.

— Ежели ты сабельному бою пожелаешь научиться добро, то к кому пойдешь? К дурню сельскому али к лучшему рубаке в округе?

— Причем тут это?

— Люди устали от того, что наши соседи нас постоянно превосходят. Просто устали. Вон, сколько дед мой, Алексей Михайлович с ляхами да литвинами воевал. Сколько пупок надрывал. И едва одолел. А ведь перед тем их швед потоптал так, что только кости трещали. Понимаешь?

— Что ты мне голову морочишь?

— Я хочу, чтобы ты и прочие мои родичи подумали над моими словами. Вы ведь не только себя топите в сортире, не только меня с мамой туда тащите, но и России гадите словно псы шелудивые.

Дед от этих слов вскинулся, сверкнул глазами, но промолчал.

Леша тоже не продолжал. Ждал реакции.

— Чего сидишь? — буркнул Петр Аврамочив, нарушая тишины. — Иди куда шел. Али не все сказал?

— В ближайшие два-три года многое решаться станет. Зерна отделятся от плевел. И я очень вас прошу — думайте, что делаете. Меня малолетнего не слушайте. Никого не слушайте. Сами мозгуйте. Река ведь вскроется. И тех, кто оказался не на той стороне, смоет. А кто я без вас? И кто вы без меня?

С этими словами Алексей встал с лавки и отправился вслед за тетей. К маме. Дед же проводил его хмурым взглядом.

— Вот ведь черт языкатый… — тихо буркнул вошедший в палату его брат Петр Аврамович Меньшой.

— Все слышал?

— Слово в слово.

— И что думаешь?

— Что нам нужно крепко помозговать. Он как про старые иконы сказал — тоже вспомнил. Другие там ратные люди стоят. Не врет стервец. Может и в остальном также?

— Может, пока он тут, отчитаем его на изгнание нечистой силы? А я перед Ромодановским всю вину на себя возьму.

— А зачем?

— Так сам видишь — бесенок.

— Так ведь наш бесенок. И он, мнится мне, дельное говорит. Милославские мягко стелют, но…

— Этот бесноватый думаешь лучше?

— Как по мне этот стервец далеко пойдет. Если ему кто головенку за длинный язык не открутит…

Тем временем царевич настиг тетю, которая о чем-то болтала со служанкой.

— Как там мама? — спросил парень. — Вы так быстро поговорили?

— Видеть она меня не хочет.

— Вот как?

— Тебя тоже.

— Это мы сейчас решим… — произнес царевич и уверенным шагом направился к маме.

— Постой! — воскликнула служанка, забегая перед парнем и разводя руками, перегораживая тем проход. — Она и тебя велела не пускать.

Алексей остановился.

И взглянув в глаза этой служанки спросил:

— Ты смеешь останавливать наследника престола?

— Царица приказала… — прошептала служанка.

— Вот ее слова услышу и подумаю — подчиняться али нет.

— Не пущу.

— Ежели упадешь — голову береги.

— Что? — не поняла служанка.

Алексей же, сделав короткий разбег врезался в нее всем своим невеликим телом. В мягкое пузико. Успев заступив не то, что ногой, а почти что телом ей под колено. Та ведь раскорячилась, широко расставив руки и ноги. Так что ее мягкая тушка не устояла и опрокинулась назад.

Парень же через нее ловко перескочил и юркнул к маме.

— Я же сказала, что не хочу тебя видеть. — прошипела Евдокия Федоровна, не поворачиваясь к сыну.

— Ты что творишь! — повысил голос царевич. Пискнув это своим детским голосом настолько жестко и грубо, насколько мог. Отчего мама соизволила обернуться и со смесью раздражения и удивления уставиться на него. — Сидишь тут как побитая собака! Уже вся Москва судачит, что ты признала в этой шлюхе равную.

— Что ты несешь?! — раздраженно воскликнула мать.

— А ты думаешь царица бы обиделась на слова шлюхи? Ты ведь этой своей выходкой только подняла ее в глазах окружающих. Стали даже болтать, будто бы она новая царица. А ты — так.

Евдокия Федоровна зло прищурилась, но промолчала.

— Мама, чего ты этим добьешься? Тебя закроют в монастырь. Папа возьмет себе новую жену. Она родит ему еще одного мальчика. И меня отравят или еще как изведут. И себя сгубишь, и меня. Этого хочешь?

— Не говори глупостей.

— Ты мало уделяла внимания истории. А ты почитай. Такое в былые годы сплошь и рядом творили. Хочешь, чтобы я сдох? Так и скажи. И я уйду. Что молчишь?

— Сынок…

— Ты — царица. Ты себя не на помойке нашла. Чтобы не сказала тебе эта баба, все пустое. Ибо она шлюха, а ты жена царя и мать наследника. Понимаешь?

— Ненадолго.

— А это от тебя зависит.

— Если бы… твой отец…

— Мой отец нуждается в женщине, — перебил ее Алексей, — которая бы им гордилась, его ценила и его поддерживала. Во всем, что он делает. Думаешь почему он искал утешения у этой шалавы? Я поспрашивал. Так она его во всем поддерживала. Петя ты молодец. Петя давай. Петя я верю в тебя. И так далее. А ты? Что делала ты?

Царица промолчала.

— В общем — приводи себя в порядок и приезжай к тете Наташе.

— Это еще зачем?

— Будем придумывать как вытаскивать нас с тобой с того света. Или ты думаешь я зря отца развлекаю подарками? Ну это ладно. Сейчас главное — вытащить тебя из этой норы. А то — раскисла. Сидишь тут — сопли пузырями пускаешь, а эта торжествует. Ведь выходит — она победительница, а не ты. Ведь как принято судить? Кто на поле боя остался, за тем и победа…

Сказав эти слова парень не прощаясь вышел.

Глянул на служанку.

— Не сильно ушиблась?

— Головой только о пол приложилась. — потерев затылок недовольно произнесла она.

— Будет урок. Если я приказал — выполняй впредь.

— Но царица…

— Я наследник престола. Не она. Понимаешь? И она моя мать. Мало ли с ней что там случилось? Мне войти к ней всегда можно.

— Ты какой-то злой… — заметила Наталья Алексеевна. — С мамой твоей все хорошо?

— Хворала она. — громко, даже излишне громко произнес Алексей. — Но обещалась скоро в гости приехать. Оттого и злой, что мне о том не сказали. Словно не родной я ей. Пойдем от сюда.

Когда Алексей и Наталья Алексеевна отъехали, тетя спросила парня:

— Ну и зачем весь этот театр?

— Глупый мотылек догорал на свечке, жаркий уголек, дымные колечки. Звездочка упала в лужу у крыльца. Отряд не заметил потерю бойца.

— И что это значит?

— Ты же видишь, что происходит. Анна по дурости своей наступала на старую мозоль маме. И теперь не только мама, но и все Лопухины чувствуют себя оскорбленными. Федор Юрьевич ведь даму Монс не наказал за длинный язык. Отчего вся моя прошлая попытка отвратить Лопухиных от Милославских пошла коту под хвост.

— И что же? Называя Петра Аврамовича старым чертом, ты сумеешь его как-то сманить? — усмехнулась тетя.

— Грубо. Согласен. Но я старался палочкой его потыкать. Растормошить. Взбодрить. А то совсем закис.

— Думаешь поможет?

— Думаю. Я потыкал палочкой. И попутно попытался донести, что они самоубийцы. Теперь же нам остается только ждать.

— Ты не по годам рассуждаешь. Опять сошлешься на учителей? — хмыкнула тетя.

— На них. А на кого еще? Я же целый месяц риторикой занимаюсь.

— Ты так быстро учишься…

— А у меня есть выбор? Не столица, а приют для душевнобольных какой-то. Вот скажи — на кой бес Лопухиным сдалось ввязываться в эту грязь с Милославскими? Там, четырнадцать лет назад еще понятно. Кто победил не ясно. Хотя и тогда, кто поумнее, разумели. Но теперь то? Теперь? Ну что за дурь! Да и Милославские хороши. Сами рвутся в ад и других за собой тянут.

— Это Леша называется политическая борьба.

— Да какая борьба? Ну что они выиграют в случае успеха? Несколько лет во главе державы? Смешно же. Тем более такой ценой. А потом что? Династии ведь им не образовать, Милославским то. Они же ради сиюминутной страсти готовы на все. Вот уж кто одержим…

— Ты еще слишком мал, — грустно произнесла тетя, которая прекрасно помнила стрелецкий бунт 1682 года. — Люди часто совершают странные и страшные поступки. И ради даже малой сиюминутной власти готовы на все…

Вечером же Федор Юрьевич Ромодановский слушал доклад.

О желании Алексея навестить маму стало известно заранее, и он постарался сделать так, чтобы мимо него не проскочила ни единая фраза. Посему подготовился основательно. И теперь слушал стенограммы бесед…

— Точка схождения грез… — медленно повторил глава Преображенского приказа, после завершения доклада.

— В смысле — чаяний народных, жажды перемен. — пояснил докладчик.

— Я понял. Жаль, что не все было слышно.

— В разговоре с царицей он то громко говорил, то тихо. Там еще служанка охала и ахала, которую он зашиб. Почти ничего не разобрать было. А наш человек, что стоял и ждал под окном, был вынужден отойти — пуганули его.

— Потому и говорю — жаль. У тебя все?

— Вот это просил передать Алексей Петрович. — произнес докладчик и положил на стол несколько листов.

— Что сие?

— Когда он готовился навестить маму, то с учителем риторики подготовил тезисы для бесед. Тут он выписал те, которые удалось применить. Сказал передать это тебе, чтобы ты Федор Юрьевич не мучился и голову не ломал.

— Вот так и сказал?

— Да. И я почитал сии заметки. Вроде оно. С устным пересказом бесед его с Петром Аврамовичем и Евдокией Федоровной в основном совпадает. Хотя суть беседы с царицей мы толком и не знаем, только отрывочно, но все выглядит вполне верно.

Ромодановский завис.

Несколько секунд как сова таращился на докладчика выпученными глазами. А потом начал смеяться. Сначала тихо и слабо. Скорее даже не смеяться, а пропускать из своей утробы сдавленные смешки. Как некое уханье. Потом сильнее. Громче. Масштабнее. И уже через пару минут натурально хохотал, вытирая проступающие слезы. Причем со стороны сложно было сказать — веселится он или это нервная истерика.