Глава 10

1696 год, сентябрь, 28. Тула.

Царь усталой походкой вошел в помещение. И рухнул на лавку, что стояла у стены, откинувшись назад. Был бы диван — развалился на диване, но, увы, в здешнем пространственно-временном континууме с этим имелись некоторые сложности. И приходилось вот так перебиваться. Но он о столь суровом притеснении своего комфорта не ведал, а потому был вполне счастлив и на лавке…

Петр на обратном пути из Азова решил заехать в Тулу и посмотреть на работу железоделательных заводов[11]. По сути провести инспекцию. И был теперь крайне разочарован ее результатами.

Да, заводы были.

Да, люди вполне самоотверженно на них трудились.

Да, но… просто одно сплошное «но». Потому что быстро изготовить оружия для нескольких полков эти заводы не могли. А в случае затяжной войны всякое могло случиться.

И ладно войны.

Этот и прошлогодний поход показали изношенность вооружений в полках. Что уже было проблемой. И замещать этот износ приходилось закупкой голландских мушкетов, потому как своих подходящего качества не выпускали. Намного лучше обстояли дела с артиллерией. И московский пушечный двор мал-мало работал, обеспечивая армию пушками. Только одна беда — если с «большими стволами» он еще как-то справлялся, то легких орудий постоянно был некомплект в полках…

— Да не кручинься ты! — вполне жизнерадостно произнес Меншиков. — Ну плохо тут все. Так и раньше на них не полагались. Чай запамятовал? Голландские негоцианты охотно все привезут. Только заказывай. Только плати. А эти? Ну что эти? Что могут, то и делают.

— Оттого и кручинюсь, что твердо помню. — мрачно ответил Петр.

— Так и что с того? Покупали мы испокон веков ружья у голландцев. И будем. Доброе же оно.

— А если война со шведом? А если он перекроет им пути?

— Даже в Архангельский город?

— А чего нет? Думаешь супротив флота шведского чего сподручное у нас имеется?

— Тогда будет кисло. — покладисто согласился Меншиков.

— Вот то-то и оно. Оружие свое надобно иметь. Отец мой над тем вон сколько бился…

В дверь постучали.

— Кого там черт принес?! — раздраженно воскликнул царь.

Меншиков метнулся к двери и выглянул наружу. Быстро с кем-то пошептался. И громко уже в комнату произнес:

— Письма Мин херц. Из Москвы.

— От кого?

— От Федор Юрьевича, от Натальи…

— Давай сюда, — перебил его Петр Алексеевич.

Меншиков принял пачку писем и разложил их на столе подле царя.

— О как! Эта дура опять пишет. И не надоело ей.

— Жена же.

— Я же ей не отвечаю уже сколько лет. Зачем писать? Ну ладно.

Первым он взял письмо сестры.

Сломал печать.

Развернул.

И начал читать. Меншиков лишь мог наблюдать, как брови царя то взлетают в удивлении, то хмурятся. Наконец он дочитал. Потер руками лицо.

— Наваждение какое-то…

— Что-то случилось?

— Я сам не понимаю. Ладно…

С этими словами он отложил письмо сестры и взял послание уже Ромодановского. И тут при чтении его лицо выражало еще большие эмоциональные переживания.

— Мин херц, ты меня пугаешь. — напряженно спросил Меншиков. — Пожар? Бунт? Мор? Что случилось то?

— Хуже. Дунька моя с Анной столкнулась.

— Как? Где?

— В доме Франца.

— Что? — уже крайне удивился Александр Данилович. — А что она там делала?

— Наносила визит. Причем заметь — под ручку с Наташей. И обе были в немецком платье. Оттого ее поначалу и не узнали.

— За косы друг друга таскали?

— Этого, к счастью удалось избежать. Леша как-то сумел предотвратить.

— Леша?

— Сынок мой. Он с ними был. Федор Юрьевич пишет, что он сильно повзрослел. Не телом, но разумом. Учится прилежно. Да и в остальном… Из-за чего Лопухины даже хотели над ним проводить обряд экзорцизма.

— ЧЕГО? — ошалел Меншиков, шлепнувшись на лавку, стоявшую напротив царя. Он хотел бы и рядом с ним сесть, чтобы заглянуть в письмо, но не решился. Письма Ромодановского Петр далеко не всегда давал ему почитать.

— А ведь я отъехал на какие-то полгода…

— А почему она с Натальей к Елизавете поехала?

— Сынок мой у Наташи живет. Дунька к ней визиты наносит. Вот и сговорились как-то.

— Она же жену твою не привечала ранее.

— Теперь, Федор Юрьевич пишет, что частенько их видят вместе. И не только в доме Наташи, но и на Кукуе. Дунька туда наезжает с визитами. Чаще к Елизавете. Но бывает и к другим.

— И с Анной более не сталкивалась?

— А кто же ее знает? Но никакого шума не поднималось.

— Чудеса… Дунька… в немецком платье… на Кукуе… Это точно не шутка?

— Федор Юрьевич не любит шутить. Тем более с такими вещами. Пишет, что сам в то верит только потому, что своими глазами видел.

— А Леша? Отчего экзорцизм то? Припадочный стал что ли?

— Федор Юрьевич пишет, будто бы Лопухины не верят в то, что он так повзрослел божьим проведением. Даже несмотря на то, что ходит в церковь и причащается. Вот и чудить начали. Впрочем, он их осадил. Пообещал над ними провести обряд экзорцизма на дыбах.

— Леша настолько изменился? Или эти с ума пялят?

— А кто его знает? Федор Юрьевич пишет, что парень стал остер умом и языком. К слугам ныне добр, а иных может задеть. Например, когда Петр Аврамович назвал его бесенком, то Леша поинтересовался, кто же тогда он — глава Лопухиных, от которых по матери он свое происхождение ведет. Неужто старый черт?

— Что, прямо так и спросил? — хохотнул Меншиков.

— Именно так и пишет. А еще то, что с Лешей ныне языком сцепляться может себе дороже. Нагл, дерзок и ловок. Даже его сумел один раз смутить. Сыну пока не хватает знаний и понимания жизни, но он учится и нос свой любопытный всюду сует. Оттого знания его растут как на дрожжах. Уже с учителями беда. Ту же арифметику он проглотил почитай всю, что давали наши. Из Европы надобно выписывать, чтобы продолжить обучение.

— Ого! А языки?

— Прилежно учит немецкий и французский. Уже мал-мало изъясняется. Но языки у него идут сильно хуже, чем иные науки. Добро, но обычно. Без чудес.

— А нос куда сует? Это значит?

— Слухи собирает. Наташа тоже пишет, что у него иной раз новости спрашивает.

— Что же с ним такое дивное случилось?

— Ты у меня спрашиваешь? — фыркнул царь и захотел было взять письмо сына. Но замер на непродолжительное время. Сын писал ему впервые. И оттого, после писем Натальи Алексеевны и Федора Юрьевича, казалось это дело чем-то странным, неправильным.

Чуть помедлив, царь все же перекрестил письмо и поднял со стола. И о чудо — с ним ничего не случилось. Хотя, судя по лицу, казалось, что произойдет. Видно застращали.

Сломал печать.

Развернул.

И… завис с изрядно удивленным лицом.

— Что такое? Колдунство какое?

— Да сам не пойму… — ответил царь и протянул письмо Меншикову.

Тот охотно его принял и также завис, глядя на вполне приличный почерк.

— Наверное он не сам писал. — наконец выдавил Александр Данилович.

— А кто? Почерк Вяземского я знаю. Наталья же писала, что высылает собственноручно написанное письмо сына.

— Ну…

— Что ну? Читай давай. Что он пишет?

— Читать? Или суть?

— Суть.

— Рассказывает о какой-то печи, которую выдумал для твоего похода. Дабы палатки по сырости обогревать.

— И все?

— Да. Тут только о том, что это за печь, для чего и как работает.

Петр выхватил письмо, встав, и быстро пробежал по письму глазами. Подчерк сына был крупным и лишен всяких украшательств, а потому легко читаем.

— А где сама печь?

— Какая печь?

— Леша пишет, что прислал ее.

— Сейчас. — Меншиков пулей вылетел за дверь и довольно скоро вернулся с железной печью и каким-то слугой. Понятно, тащил он ее не сам, а солдаты волокли. Пара. Не сильно напрягаясь. И поставив куда им указали — вышли.

— А это кто?

— Сказывает, что его Алексей прислал. Что он обучен эту печь ставить и топить. И должен все показать.

— Ну, показывай. — вполне добродушно произнес царь. Появление этой железки явно подняло ему настроение.

— Тут не годно. Она же для палатки али шатра. А тут куда трубу выводить? В окно разве что.

— В окно и выводи.

Слуга кивнул. И засуетился.

Минут пять.

И дрова уже трещали внутри железного брюха этого маленького булерьяна. А царь с интересом ходил вокруг печи кругами.

Жар пошел довольно быстро.

И горячий в оздух стал прогревать помещение.

Поняв, что «агрегат» работает как надо Петр Алексеевич вновь вернулся к письму сына и очень вдумчиво его прочитал. Заметив то, что ранее, изучая «писульку» наискосок, проскочил мимо. Например, слова о возможном использовании таких печах не только в палатках, но и на кораблях.

— Интересно.

— Это точно Леша сделал? Ему же всего шесть лет. — спросил Меншиков.

— А ты в письме не видел? Он же пишет, что печь собрал мастер-кузнец в его мастерской для учебных опытов. И сия диковинка — плод его учебы. Он, осваивая физику решил проверить и пощупать изучаемые вопросы.

— Да уж… не удивлен, что Лопухины про экзорцизм заговорили.

Петр остро на Меншикова взглянул и тот поспешно поправился:

— Мал же он еще такие вещи выдумывать.

— Сам Леша пишет, что выдумывал не сам, а с учителями. Разумеешь?

— Учителя что ли придумали?

— Бог весть, но может и так. Да только вещь добрая. Вишь как быстро нагрела. И ручки вон для переноски есть. Продумано выглядит.

— Мы в палатке ее еще не проверяли.

— Так в чем же дело?

В этот момент царь опустил свой взор на стол, где лежало еще одно письмо. От его жены.

Он нехотя его взял.

Вскрыл.

Прочитал.

И несколько озадаченно потер себе лоб.

В письме не было никакой романтической мути и обычных для Евдокии сахарных соплей. Вообще. Да, она спрашивала о его здоровье, делах, поздравляла с победой и так далее. Но сжато, коротко. А потом переходила к рассказу о том, как они совместно с Натальей Алексеевной занялись развитием театра. И что пытаются поставить комедию Мольера «Лекарь поневоле». И не в рамках маленькой домашней постановки, а с размахом. И грезили о создании в Москве постоянно действующего публичного театра.

Театром увлекался отец царя — Алексей Михайлович. Но домашним. Да и вообще в России тех лет все ограничивалось небольшими зарисовками для развлечения гостей. Маленькими. Камерными.

А тут такое.

Но это ладно.

Главное — письмо.

Евдокия никогда так ему не писала. Вообще никогда. Обычно он буквально продирался через велеречивые словеса, в которых она рассказывала о своей любви, о том, что жить без любимого Петруши не может и так далее. А тут… ее словно подменили.

Лаконично. По делу. И о всякой любви почти ни слова.

Нет, конечно, она не забыла сказать о своих чувствах. Но коротко и больше формально. Дескать, все еще люблю и так далее. В остальном же бумага не была испачкана «бабской мутью», как отзывался сам Петр. От чего он даже как-то растерялся.

Прошелся по помещению.

Посмотрел на печь.

Вновь вернулся к письму. Проверил почерк. Он был Евдокии. Не перепутаешь. Еще раз прочитал. Посидел. Подумал.

Потом взял заново письмо Натальи и очень вдумчиво его перечитал. Несколько раз. Далее Ромодановского. Сына. И снова письмо жены.

— Что-то прости господи странное в Москве происходит, — тихо выдал царь.

Меншиков промолчал. Он уже отдал приказы для подготовки опытов с печью в палатке. И вновь находился подле царя.

— Позови-ка того, кто письма привез.

Через несколько минут вошел гонец. Уставший с дороги. Он еще не успел привести себя в порядок, а потому был пыльный.

— Из Москвы ехал?

— Из Москвы.

— Рассказывай… — буркнул Петр и начал выпытывать гонца о том, что он сам знает, что слышал и так далее. Все-таки простой человек. И чем больше слушал, тем сильнее чесал затылок. Осозновая, что он просто не понимает происходящее.

Через пару часов царь вышел на улицу и отправился к палатке. Ее специально поставили невдалеке. Большую. И облили, словно бы дождь сильный прошел.

Именно туда печь и поставили. Благо, что удобные ручки позволили ее без особых проблем туда занести. Они ведь крепились за тепловые трубы — самые «холодные» части печи.

Поставили.

Затопили.

И довольно скоро от палатки пошел пар.

Она просыхала.

— Как тебе диковинка? — спросил царь Лефорта, что руководил проверкой.

— Добрая вещь. Откуда она?

— Сын удумал.

— Сын? — удивился Франц. — Но ему же всего шесть лет. Здесь нет ошибки?

— Сам того не понимаю. — покачал головой Петр, задумчиво глядя на палатку. — Тебе жена не писала?

— Отчего же нет? Писала.

— О том, что случилось между Дуней и Аней там было что-то?

— Ничего особенного. Встретились в дверях. Анна удивилась тому, что Наталья привезла с собой Алексея. И по неосторожности назвала царицу мегерой. Не зная, что она стоит перед ней. Сын твой остановил мать, высмеяв их возможную перепалку. А потом, когда Евдокия ушла, отчитал Анну за неосмотрительность. И посоветовал более в присутствии незнакомых лиц не говорить всякие гадости про семью царя.

— Это точно говорил Алексей?

— Лиза пишет, что мальчик остер на язык. И иной раз может такое сказать, что хоть стой, хоть падай. Причем точно и вовремя. Он тогда смутил маму, не дав той наброситься на Анну. И последнюю устыдил.

— А Дуня навещала после того дела твой дом?

— Да. Много раз. И всегда неизменно в немецком платье и под ручку с Натальей. Они очень расспрашивали Лизу о театре и музыке. Английский негоциант, приглашенный Лизой, им про театр Глобус Шекспира рассказал. Тот, что сгорел полвека назад, но славился на всю Англию. Так с того Евдокия увлеклась и почитай всю слободу перетрясла, узнавая все про театры и как они устроены в Европе.

— Вот даже как.

— Лиза пишет — Дуня совершенно неугомонная. Вцепляется мертвой хваткой в бедолагу какого и душу из него вытрясает, заставляя рассказывать все, что тот знает. А что не знает — придумывать. Но правдоподобно.

Петр от этой характеристики рассмеялся. Сразу стало ясно — нет, не подменыш. Это действительно его Евдокия, с которой просто что-то произошло.

— Узнаю ее. Да. Бедные негоцианты. А чего мне про это не сказывал?

— Лиза просила помолчать. Опасалась твоего гнева. Ведь Анна теперь к ней совсем не ходит, боясь встречи с царицей. Да и вообще — больше дома сидит, так как Евдокия частенько бывает в слободе.

— Вот даже как?

— Жена беседовала с Анной. Та стыдится своего поступка и опасается твоего гнева. Все-таки публично оскорбила царское величие.

— Хм. Любопытно… — посерьезнел Петр. С этой точки зрения ему было о том событии слышать неприятно. Но раз уж люди о том стали болтать… — А мой сын в слободу с мамой ездит?

— Да. Или с тетей. Он часто бывает в слободе. И непременно в немецком платье, как и мама с тетей. Но, в отличие от мамы, он больше интересуется всякими мастеровыми. Например, с часовых дел мастером однажды почитай пять часов проговорил. Совсем замучил расспросами. Но тот не спешил уходить. Даже сказал потом, что мальчик смышленый. И если будет нужно он охотно ответит на его вопросы.

— Льстил?

— А кто его знает? Может и льстил. Но Лиза тоже Лешу смышленым называла. Хоть и колким.

— А к Лопухиным он наведывается?

— Леша то?

— Да.

— Того мне Лиза не писала, не ведаю.

— Занятно… занятно… — пробурчал Петр, задумчиво начав набивать трубку. История, что заворачивалась в Москве, его все больше и больше занимала. Во всяком случае в эмоциональном плане даже оттесняла славную викторию, одержанную под Азовом…