Глава 9
1698 год, август, 25. Москва
Возвращение царя проходило пышно.
Его обставляли как успех. Чего именно не важно. Просто успех. Стараясь таким образом смягчить нрав государя. Тот, впрочем, получив еще в Вене обстоятельный доклад от Ромодановского, успел перегореть.
И если поначалу буквально рвал и метал, то к моменту возвращения отошел. Чему очень сильно поспособствовал Меншиков, который до появления будущей Екатерины выступал очень важной фигурой при царе, имея таланты по сдерживанию буйных всплесков Петра Алексеевича.
Да, тот был крайне недоволен ситуацией.
Да, был рассержен.
Но не выходя при этом за рамки.
В конце концов единая сильная оппозиция была уничтожена. Физически. И клан Милославских по сути распался. Тут и утрата номинального лидера, и участие в подавление организованного ими же мятежа. Из-за чего положение многих пошатнулось. Про единство внутри и речи не шло. Люди попросту не доверяли представителям других родов.
Это раз за разом и рассказывал Петру Меншиков.
И раз за разом пробивался дальше за волну гнева, стараясь достучаться до разума. Все-таки царя задел факт гибели особ царской крови. Да, от Марии Милославской. Но все ж таки это были его сестры и племянницы. И…
В общем — перегорел.
Устал злиться из-за крайне сильной вспышки поначалу.
Это ведь в оригинальной истории он приехал встревоженный. Обнаружил, что хвосты бунта подчищены и виновных не наказать. Вот и вспыхнул, став вымещать свою злость на тех, до кого мог дотянуться. На стрельцах, то есть. А тут…
Пустота.
Боль утраты.
И какая-то легкость что ли… облегчение, перемешанное с тревогой за род. Ведь Романовых осталось очень немного. Отчего первым делом он встретился со своей сестрой, которой было уже двадцать пять лет от роду[21]. И она все еще числилась девицей незамужней. По бумагам во всяком случае.
— Погуляла и хватит, — сказал он ей тогда. — Замуж тебе надо.
— Совсем ты меня не любишь… — покачала Наталья головой, глядя на брата с укором.
— Ты сама видишь сколь нас осталось. Ежели со мной или Лешей что случится — так и все. Вышли все.
— Ты же обещал, — поджав губы, произнесла Наталья.
— Обещал. Потому и не неволю. Сама себе выбери того, кто люб.
— Вот даже как? А ежели иноземца какого выберу?
— Выбирай. Только сама понимаешь, случись что — ваши дети могут престол занять. Так что выбирай с умом.
— Даже на турка али перса согласишься?
— С ума то не сходи. Али в гарем собралась?
— А вот Леша шутит, говорит, что брать в женихи надо какого принца из православной Абиссинии. Дабы через то укрепиться в Африке.
— Чего? — вытаращился на сестру Петр.
— Абиссиния — это земля, лежащая к югу от владений мамлюков. Там проживает чернокожий народ, принявший Христа в числе первых. Еще когда держава Ромеев прибывала в зените славы. Потом их отрезали от христиан магометане. Но, как говорят, веры своей они держатся.
— Ты на солнышке что ли перегрелась? — произнес царь, потрогав рукой ее лоб.
— Сам же говоришь — выбирай кого хочешь. А там люд православный, хоть и чернокожий. Также поговаривают — лихой до утех и уд здоровенный имеет. — произнесла с совершенно серьезным лицом Наталья, хотя глаза выдавали, что она с трудом сдерживает улыбку.
— Вернемся к этому вопросу позже. — нервно выдохнув произнес Петр.
Грубить любимой, а теперь еще и единственной сестре он не хотел. Как и неволить в брачном союзе. Тем более, что обещал когда-то. Дескать — пожелает — выйдет по любви. А та не желала. Жила себе в удовольствие. Но и такие шутки юмора терпеть ему было не с руки. Во всяком случае сейчас. Ведь Наталья откровенно издевалась… Хуже того, могла и рогом упереться, чтобы назло брату. И что ему потом делать пришлось бы? С чернокожими племянниками на виду у всей Европы, да и не только, у тех осман да персов к оным тоже относились… хм… не очень…
После разговора с сестрой Петр Алексеевич направился к Ромодановскому. Где уже должен был собраться малый совет. Все-таки дело произошло серьезное…
Прибыл.
Посидели. Почти на трезвую.
Поговорили.
Поднимать особенно тему участия боярских родов в подготовке и осуществлении мятежа не поднимали. Точнее все что можно вешали на Милославских и переводили стрелки.
Коснулись странного поведения Шеина. Но карать как-то сурового того не стали, прекрасно понимая его мотивы. Поэтому ограничились фактически домашним арестом, пожизненным, благо, ему вряд ли оставалось много. Само собой, с определенным «раскулачиванием» в пользу казны. Оставили только для жизни что потребно скромной, но достойной, а остальное забрали.
Имущество Милославских тоже к казне отписали все. И всех, замеченных в открытом бунте. Будь то боярин или дворянин.
Петр не спешил никого награждать.
Да никто и не просил.
Ситуация была такова, что каждый из родов опасался — дернись, попытайся отжать себе лакомый кусочек, и вчерашние соратники по клану тебя сдадут. Слишком там все внутри оказалось напряженно и искрило. Настолько, что они не пытались друг друга сдавать наперегонки, только понимая, что тогда и их сдадут. Со всеми вытекающими.
А хотелось.
Очень хотелось.
Что крайне благотворно сказало на казне, которая крепко пополнилась и землей, и движимыми материальными ценностями, и регулярными доходами от того или иного дела. Не так чтобы это сыграло какую-то ключевую роль. Нет. С деньгами в казне в долгосрочной перспективе все также было неважно. Но в моменте приход оказался приятным. Этакая 13-ая зарплата. Бонус. Премия.
Не обошли и вопрос стрельцов.
— Вот Государь, — произнес Федор Юрьевич, положив перед Петром несколько исписанных аккуратным почерком листов. — Сие прожект реформы стрелецкого войска. И далее — пояснения.
— Ты составил?
— Хм… сын твой. — немного потупившись, произнес князь-кесарь.
— Леша?
— Понимаю. Ребенок. Но он старался. Да и мы с Патриком Ивановичем помогали ему как могли. Поправляли. Подсказывали.
Петр фыркнул.
Он был в стороне от происходящих в Москве в 1697–1698 годах событий. А потому не знал истинной роли царевича. Как и того, что все свои новшества и предложения он старался теперь не от своего имени пихать, а через людей влиятельных. Так и тут царь подумал, что сии бумаги есть плод работы Ромодановского и Гордона, но никак не Алексея, которого сюда просто приплели…
Во время подавления мятежа лучше всего проявили себя старые солдаты, записанные в стрельцы в качестве награды. Просто потому, что у них имелись и навыки подходящие, и опыт. Обычные же стрельцы в основной массе выставлялись в документе неумехами.
Кроме того, указывалось, что главная беда стрельцов двоякость их природы. Что, де, нельзя и службу ладно нести, и хозяйственными делами заниматься. Из-за чего, будучи оторванными от своих семей и лавок с мастерскими, стрельцы стремительно теряют стойкость и расположение духа. Оттого дальняя крепостная служба превращается в великий риск.
Посему в проекте реформы предлагалось перво-наперво лишить стрелецкую службу наследственности. И зачислять в нее с правами всякими лишь в личную награду за беспорочную службу в солдатских полках. Ну или рейтарских, или каких еще регулярных.
Послужил лет, ну, допустим десять? Вопросов к тебе нет? Значит молодец. Держи патент стрелецкий, личный и направление в тот или иной город, где ты получал право на беспошлинную торговлю или ремесло. Что позволяло, в случае подхода неприятеля или еще каких-то бед, иметь в городе лояльный правительству гарнизон из опытных солдат. Ну и, потенциально, некоторый обученный резерв, пусть и не молодой, однако вполне себе пригодный при какой крайности.
Причем направлялись они на проживание с вооружением и всем потребным снаряжением, за которым должны были лично следить и поддерживать в надлежащем состоянии. Храня его дома и являясь с ним на смотр или по тревоге для защиты города.
Чтобы как-то поддерживать навыки новых стрельцов, их предполагалось раз в полгода гонять на непродолжительных учебных сборах. Как сейчас со стрельцами и поступают. Но так как изначально они уже все нужное умели, то и толку от этого выходило больше. Заодно это мотивировало солдат на добрую службу. Потому как от ее успехов и город выбирался. Ведь в той же Москве всяко выгоднее ремеслом каким заниматься, чем в том же Березове.
Главной проблемой выглядело наследие. Ведь стрельцы представляли собой узкое, специализированное сословие, а не род войск. Сохранять это виделось в проекте реформы не разумным. Требуя, дабы сын стрельца мог также получить патент отца, ему предлагалось поступить в регулярный полк и отслужить там добрым образом установленный срок. Через что преемственность и станет идти. Ведь отец сына, желая передать делать, точно станет готовить к доброй службе. Так что в солдатские полки пойдут из этой среды уже хоть как-то и чему-то обученные ребята.
Действующие же стрелецкие полки проект реформы предлагал распустить. Предложив охочим стрельцам поступить на солдатскую или рейтарскую службу. Тех же, кто того не желал, записать ремесленниками или торговцами на общих основаниях. Но опять же — доброй волей чтобы выбирали свою судьбу.
— И это, ты говоришь, Леша предложил?
— Истинно так. Мы с Патриком Ивановичем только оформили все чин по чину да подправили и в готовые указы обратили. Осталось только подписать и делать.
— А не дуришь?
Ромодановский достал нательный крест и поцеловал.
— Мда… — задумчиво произнес царь.
Он с того самого преображения сына в Успенском соборе держался дистанции. Общался, но крайне ограниченно. Наблюдал со стороны. И чем дальше, тем больше накапливались вопросы. И страх с подозрительностью замещались любопытством. Слишком много всего накопилось. Пора бы уже и поговорить с сыном серьезно… обстоятельно…
* * *
Тем временем, в Лондоне шел доклад королю Вильгельму III о том, что случилось в Москве.
— Бунт сурово подавлен Сир. Жизни лишись все Милославские и самые ярые их сторонники. Не пощадили даже царскую кровь. Десять девиц представились — сестры и племянницы царя.
— Ох… — выдохнул Вильгельм Оранский, впечатленный размахом разборок. Он как-то не ожидал от того приятного и жизнерадостного московита такой жестокости и решительности. Царь ему казался больше вспыльчивой, но любознательной дурашкой, а тут такое… — Значит Питер укрепил свои позиции?
— Да. Как никогда. Кроме того, возвращаясь в Москву он встретился с Августом Саксонским и провел с ним несколько часов.
— Вот как? И о чем они разговаривали?
— Разговор был с глазу на глаз. Никто о том не знает. Даже польские сановники. Иначе бы я вам о том доложил.
— Такая скрытность? Что за секреты?
— После тех переговоров Август предложил встретится Фредерику Ольденбургу. Я смею предположить, что готовится союз из Саксонии с подчиненной ныне ей Речью Посполитой, Дании и России.
— Против кого?
— У них есть только один общий противник — шведы.
— Датчане — понятно. Они желают возвратить свою старинную провинцию — Сконе. Русские хотят отбить Ингрию, получив выход к Балтике. А Август чего жаждет? Признаться, не вижу его интересов.
— Ливония, сир. Говорят, что он жаждет занять Ливонию, утвердившись в ней как наследный правитель. А потом ввести ее в состав Речи Посполитой, через что изменить порядок престолонаследия. Дабы и там закрепить свою династию на престоле…
Вильгельм нахмурился.
Война этого нового, отчетливо проступающего союза со Швецией ему были совершенно не нужны в силу политических обстоятельств. Так-то и ладно, и черт с ними, но намечалась большая драка за испанское наследство. И она, судя по всему, была неизбежной.
Дело в том, что в Испании правил глубоко больной король Карл II Габсбург — плод кровосмесительных браков, не способный иметь детей. На нем прямое наследование по мужской линии и пресекалось. Что ставило вопрос ребром о том, кто станет править.
Французский король Людовик XIV пытался посадить на престол своего малолетнего внука Филиппа, герцога Анжуйского. Что вело бы к утрате Габсбургами не только Испании, но испанских Нидерландов, Милана и Неаполя. В идеале это позволяло в будущем даже добиться объединения Франции и Испании под рукой одного монарха. Но даже если нет, то такое ослабление могущества Габсбургов избавляло Францию от перманентной угрозы войны на два фронта с сильными противниками и открывало свободу для маневра.
Император Священной Римской Империи Леопольд I Габсбург напротив, стремился этому помешать и не дать своей династии утратить контроль над этими владениями. Просто потому, что это очень сильно ослабляло его дом. Не только из-за утраты западных земель с обширными ресурсами, но и ставило под вопрос господство Габсбургов в Священной Римской Империи. Из-за чего сохранении Испании в руках династии был вопросом выживания.
Англия и Голландия, объединенные в те годы личной унией, стремились остановить развитие Франции и поэтому держались в этом стремительно приближающемся конфликте стороны Леопольда.
Швеция же являлась важной фигурой в этой намечающейся партии.
В XVII веке шведские войска ни раз показывали выдающиеся результаты, заслужив уважение. Начиная с Густава II Адольфа на полях Тридцатилетней войны, при котором и взошла из счастливая звезда. И за них теперь шел торг. Французы рассчитывали на их участие, посулами о расширении шведских владений в Нижней Германии дабы, как минимум отвлечь значительные силы Габсбургов. А, если повезет, то и поставить союзные силы в Нидерландах «в два огня», зажав между французской армией и шведской. Англичане с голландцами стремились этому помешать. И привлечь шведскую армию в эту войну уже на своей стороне. За деньги, с которыми в казне Стокгольма традиционно было все очень плохо.
По этой причине как Франция, так и Англия с Голландией были заинтересованы в как можно более продолжительной войне России с Турцией. Так как без не, в драку со шведами, Саксония и Дания скорее всего не полезут. Из-за чего Россия находилась в сложном положении на юге. Сковывающим ее по рукам и ногам.
Священная Римская Империя в этой ситуации блюла свои интересы. Для нее продолжение войны России с османами выглядело не только возможность привлечь в свой союз шведов, но и инструментом сдерживания Великой порты.
Хоть как-то воевать дальше хотели только в Венеции. Однако своих сил им явно не хватало, а Россия, несмотря на взятие Азова, прекрасно показала свою военную «мощь» и рассчитывать на нее они просто не могли.
Впрочем, в Османской Империи все было неладно. Совсем не ладно.
Затяжная и крайне неудачная война против коалиции европейских государств крайне, негативно сказывалась на Великой Порте. Удары сыпались со всех сторон. Поражения шли за поражениями на протяжении более чем десятилетия. Это обстоятельство не только истощило казну и посеяло всеобщее недовольство в обществе, но и меняло султанов как перчатки. Несколько лет — следующий. С начала войны правил уже пятый султан. И трон под ним шатался самым немилосердным образом.
Великой Порте требовался отдых. Как для развала коалиции противников, так и для решения стремительно нарастающих внутренних проблем.
Вильгельм III это отчетливо осознавал, прекрасно представляя себе достаточно скудные военные возможности Москвы. В этом плане угроза именно разгрома Швеции его не пугала, в отличие от понимания масштабов России и того, что маленькая Швеция там может просто завязнуть. Чего было нежелательно, хоть и не смертельно…