Глава 8

Есть разница между болью которая ломает и болью которая запутывает — первая делает тебя покорной, послушной, сломленной, а вторая играет с твоим разумом, заставляя сомневаться в собственных чувствах, размывая границу между ненавистью и чем-то другим, чем-то опасным, что прорастает в душе как ядовитый цветок. Сегодня утром я узнаю что хуже — чистая боль или боль смешанная с чем-то что не должно быть приятным, но почему-то заставляет тело предательски откликаться.

Не спала всю ночь после возвращения из подвала. Лежала в кровати с открытыми глазами, смотрела в потолок, и перед глазами стояла картина: мужчина привязанный к стулу, Рустам с кастетом на руке, удары — методичные, рассчитанные, ломающие кости по одной, и крики, и мольбы, и кровь на полу. "Это могла быть ты," — сказал он мне после. "Запомни это."

Утро приходит серое, дождливое, за окном льёт как из ведра, и капли барабанят по стеклу монотонно, бесконечно. В семь часов стук в дверь — резкий, властный. Фатима заходит, строгая: — Одевайся. Он вызывает. Через десять минут в кабинете.

Я киваю, встаю, одеваюсь быстро — джинсы, футболка, свитер, — и смотрю на себя в зеркало: лицо бледное, глаза красные от недосыпа. Выгляжу как призрак. Но призрак который ещё дышит.

Спускаюсь по лестнице, останавливаюсь перед дверью кабинета, глубокий вдох, выдох, стучу — три раза, чётко.

— Войди, — голос за дверью холодный.

Захожу. Рустам сидит за столом, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, и на столе лежит ремень — широкий, кожаный, и я смотрю на него и понимаю для чего он там. Дверь за мной закрывается, щелчок замка. Мой взгляд цепляется за его лицо. И я невольно отмечаю насколько этот мужчина красив. Да жестокой, мужской красотой, но от одного его вида дрожат коленки. Но я помню, что он делал со мной. Ненависть клокочет внутри. Хочется убить его…Расквасить это красивое лицо.

— Подойди, — приказывает он.

Подхожу, останавливаюсь перед столом, и он встаёт, обходит стол, берёт ремень, и кожа скрипит в его руках.

— За побег — наказание. Пять ударов. Ты будешь считать вслух. — Он смотрит в глаза, проверяя реакцию. — Снимай все свои тряпки!

Кровь стынет:

— Что?

— Я сказал снимай. Или мне раздеть тебя силой?

Смотрю на него, ища признаки блефа, но его лицо непроницаемо, и я понимаю что он серьёзен. Расстёгиваю джинсы дрожащими руками, стягиваю их, и стою в футболке и трусах, босая, и холодно, и стыдно, и хочется провалиться сквозь землю.

— Повернись. Упрись руками в стол. Не двигайся.

Поворачиваюсь, упираю ладони в холодное дерево стола, и слышу как он подходит сзади, чувствую его присутствие спиной, и каждый нерв кричит "беги", но я не бегу, стою, потому что бежать некуда.

— Начинаем.

Свист ремня в воздухе, и потом — удар. Острая, жгучая боль по ягодицам, и все мышцы сжимаются, дыхание перехватывает, но я сжимаю зубы и не кричу.

— Считай, — напоминает он.

— Раз, — выдыхаю я.

Второй удар, и боль накладывается на первую, усиливается, и кожа горит, и пальцы впиваются в край стола, царапая дерево.

— Два.

Третий. Четвёртый. Пятый. Последний удар сильнее остальных, и слеза скатывается по щеке, но я не издаю ни звука.

— Пять, — шепчу я, и голос дрожит.

Тишина. Слышу как он бросает ремень на стол, и думаю что всё, сейчас скажет одеваться и уходить, но он не отходит. Стоит сзади, близко, слишком близко, и я чувствую тепло его тела, и вдруг рука — тёплая, большая, неожиданно нежная — ложится на моё бедро, там где горит кожа от ударов.

Замираю. Что он делает?

— Больно? — спрашивает он тихо, и голос совсем другой, не холодный, а почти заботливый, и это выбивает из колеи больше чем удары ремнём.

— Да, — шепчу я.

Рука скользит выше, поглаживает обожжённую кожу, и прикосновения лёгкие, успокаивающие, и боль странным образом притупляется, превращаясь во что-то другое, что-то тёплое, пульсирующее. Вторая рука ложится на другое бедро, и он массирует медленно, методично, и я чувствую как напряжение уходит, как тело предательски расслабляется под его руками, и это неправильно, это ненормально, но не могу остановить. Он никогда еще не был нежен со мной и я замираю ожидая насилия.

— Ты сильная, — шепчет он, наклоняясь ближе, и губы почти касаются моего уха. — Не кричала. Мне это нравится.

Руки скользят выше, под край футболки, и пальцы рисуют круги на коже поясницы, и прикосновения эти совсем не похожи на те что были раньше — не грубые, не требовательные, а нежные, исследующие, и по телу бегут мурашки, и это пугает, потому что не должно быть приятно, не должно вызывать этот жар внизу живота, но вызывает, и я ненавижу себя за это.

Одна рука скользит вперёд, ложится на живот поверх футболки, и он прижимает меня спиной к себе, и я чувствую его возбуждение, твёрдое, требовательное, прижатое к моим ягодицам, и сердце колотится так громко что заглушает всё остальное. Сейчас разорвет трусы и возьмет силой. Напрягаюсь уже готовая к боли…Но ее нет.

— Рустам… — шепчу я, не зная что хочу сказать, мне не нравится…пусть будет грубым! Так привычно и правильно!

— Тише, — шепчет он в ответ, и губы касаются шеи, и целует — медленно, нежно, совсем не так как раньше, когда брал силой, и кожа вспыхивает под поцелуями, и ноги слабеют, и держусь только на руках, упёртых в стол.

Рука на животе скользит ниже, под резинку трусов, и я ахаю, дёргаюсь, но он держит крепко второй рукой, не даёт вырваться, и пальцы находят то место, где тело уже предательски влажное, готовое, и я закрываю глаза от стыда, потому что не хочу этого, не хочу чтобы он знал что тело откликается, что я возбуждена, что граница между ненавистью и желанием размылась так что не понять где одно, где другое. Почему такая реакция? На ненавистного, мерзкого! Почему меня томит от этой нежности?

— Ты хочешь меня, — утверждает он, и пальцы двигаются медленно, по кругу, и ощущения такие острые что дыхание сбивается. — Твоё тело не врёт, азиз. Оно знает кому принадлежит.

— Нет, — шепчу я, но слово звучит неубедительно, потому что бёдра предательски подаются навстречу его руке, ища больше прикосновений, и он усмехается, чувствуя это.

— Нет? — он ускоряет движения, потирая клитор, и волна удовольствия накрывает так что ноги подкашиваются, и стон вырывается из горла, и я кусаю губу, пытаясь заглушить его, но поздно, он услышал, и смеётся тихо, торжествующе. — Твой рот говорит нет, но тело кричит да. Кому мне верить? Насильник, да? Ненавистная тварь? Чудовище? Как ты там меня называешь? Все еще чудовище…да. Но чудовище, которое может быть другим. Если захочет и ты заслужишь…

Пальцы скользят глубже, внутрь, и это слишком много, слишком хорошо, и голова кружится, и мир сужается до точки где есть только его рука, его пальцы, это проклятое удовольствие которое не должно быть, но есть, и я ненавижу себя, ненавижу его, ненавижу то что он делает со мной, но не могу остановить, не хочу чтобы останавливался, и это страшнее всего.

Чувствую как напряжение нарастает, как тело готовится к разрядке, ещё немного, ещё чуть-чуть, и я сорвусь, и он знает это, чувствует как я балансирую на грани, и вдруг — останавливается. Убирает руку. Отстраняется. И холод заполняет пространство где только что было тепло его тела.

Оборачиваюсь, не понимая, и вижу его лицо — самодовольное, торжествующее, и в глазах огонь, но он контролирует себя, не позволяет взять меня здесь и сейчас, и это его игра, его урок, его способ показать что контролирует не только моё тело, но и мои желания.

— Одевайся, — говорит он, и голос хриплый. — Урок окончен.

— Что?! — выдыхаю я, и между ног пульсирует неудовлетворённое желание, и это больно, физически больно, и смотрю на него не веря.

Он усмехается, поправляет рубашку, и взгляд скользит по моему телу — оценивающий, обладающий:

— Ты думала я дам тебе кончить? После того как ты сбежала? — Качает головой. — Нет, азиз. Удовольствие надо заслужить. А ты не заслужила. Ещё. Ни разу не заслужила!

Подходит к двери, открывает, оборачивается на пороге:

— В следующий раз, когда будешь думать о побеге, вспомни это чувство. Вспомни как твоё тело просило меня. Вспомни что только я могу дать то что ему нужно. И подумай — стоит ли бежать от единственного человека, который может тебя удовлетворить.

Уходит, закрывая дверь, и я остаюсь одна, дрожащая, возбуждённая, униженная, и натягиваю джинсы трясущимися руками, и слёзы текут по щекам, и не знаю от чего — от стыда, от ненависти к нему, от ненависти к себе за то что тело откликнулось, за то что хотела чтобы он продолжил.

Опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к столу, обхватываю колени руками, и понимаю: он выиграл этот раунд. Не болью. Не страхом. А удовольствием, которое дал и забрал, показав что зависима не только от его жестокости, но и от его нежности, от его прикосновений, от его способности делать моё тело живым.

И это самое страшное открытие. Потому что бороться с насилием можно — ненавидеть, сопротивляться, держаться гордости. А как бороться с удовольствием? Как сопротивляться собственному телу, которое предаёт, которое хочет того кого разум ненавидит?

Сижу на полу кабинета, и между ног всё ещё пульсирует неудовлетворённое желание, и рука машинально скользит вниз, пытаясь закончить то что он начал. Не могу остановиться, боль в ягодицах, горячие пальцы. Я дико тру свой клитор пока оргазм не накрывает так, что все тело сотрясается от мерзкого, но такого острого оргазма. Какое-то время вздрагиваю. закатив глаза с зажатой между ног ладонью.

Убираю руку, встаю на трясущихся ногах, иду к двери, выхожу в коридор, и дом пуст, тихо, только тикают часы, и я поднимаюсь по лестнице в свою комнату, захожу, закрываю дверь, падаю на кровать, и лежу неподвижно, уставившись в потолок.

Он играет со мной. Сложную, жестокую игру, где правила меняются постоянно, где боль чередуется с удовольствием, где ненависть смешивается с чем-то другим, и я теряюсь в этой игре, теряю себя, и не знаю как остановить это, как вернуть контроль, как снова стать собой.

Закрываю глаза, и проваливаюсь в беспокойный сон, где он приходит снова, и его руки на моём теле, и я не сопротивляюсь, и это страшнее любого кошмара, потому что во сне я хочу его, и просыпаюсь в холодном поту, и между ног мокро, и стыдно так что хочется умереть. Кажется я начинаю хотеть своего мучителя. И это синдром тот самый…которого я так боялась.

Но я не умру. Я выживу. Выстою. Найду способ бороться не только с его жестокостью, но и с его нежностью, с его способностью манипулировать моим телом. Найду способ остаться собой. Любой ценой.

Потому что если не найду — потеряю себя окончательно. И тогда он победит не частично, а полностью. А этого я не позволю. Никогда.