20. Ваня

— Привет, — оборачиваюсь на свою гостью и застываю, уставившись на нее будто вижу впервые.

Ну такой вот как сейчас точно в первый раз.

— Привет, — тихо отзывается Лизка.

И так и топчется на пороге, не решаясь пройти дальше.

Пальцы правой руки судорожно цепляются за узел полотенца на груди, влажная коса перекинута через плечо, линия хрупких ключиц, белая кожа, острые коленки, округлые икры, изящные щиколотки и пронзительный, тревожный взгляд больших зеленых глаз.

Честно говоря, меня все это вместе слегка прибивает, потому что это какая-то абсолютно неизведанная Шуйская.

Да я даже представить не мог, что она может такой быть. У меня язык к нёбу прилипает и я впервые совсем не знаю, что сказать. Туплю и это очень болезненно.

Лиза, она…

Ее образ унылой заучки, совершенно равнодушной ко всем студенческим компаниям и развлечениям, так намертво прилип к ней в моей голове. А сейчас этот образ будто с мясом содрали. И я вижу под ним девушку — нежную, растерянную, чистую, притягательную. Девушку, от которой у меня странный горячий зуд на загривке. И я совершенно не представляю, как себя с этой девушкой вести. Особенно учитывая произошедшее.

Скорее всего, когда мы снова встретимся на кафедре в понедельник, это ощущение пройдёт, ведь Лиза придет в себя и снова нацепит маску нудноватой, заумной монашки, носящей исключительно скучные вязаные мешки, смахивающие на доспехи.

Но сейчас… Я…

— Алиса, тише, — неожиданно севшим голосом командую колонке, а затем криво улыбаюсь Шуйской и киваю на одну из табуреток, — Проходи. Голодна?

— Точно нет, — качает головой Лиза, возвращая мне улыбку. Но к столу все же, помедлив, проходит.

Ее босые ступни бесшумно ступают по полу, словно Шуйская ничего не весит или ходит по облакам. Задерживаю взгляд на розовых пятках и маленьких пальчиках прежде чем отвернуться к сковородке, на которой уже пригорают макароны.

Сухо сглатываю.

— Может тогда чай? — предлагаю.

— Да, давай, спасибо, — летит мне в спину.

Чувствую лопатками женский взгляд. Жжется.

Отставив макароны с тушенкой с плиты, начинаю лазить по верхним ящикам в поисках чайных пакетов или хоть какой-то приемлемой заварки.

Сам я обычный чай не пью от слова совсем, но иногда в мои шкафы что-то подкидывает приходящая в гости мама, так проявляя заботу. А я черному чаю предпочитаю кофе или пуэр, но и в том, и в другом слишком много бодрящего кофеина, а это наверно совсем не то, что необходимо Шуйской сейчас.

Ей бы ромашку заварить. Или ведро валерьянки.

Но где я, а где ромашка? Черт, и зачем только предложил?!

Чувствую себя идиотом, пока ищу хоть что-то подходящее, хлопая дверцами, но так и не нахожу.

— Интересное у тебя освещение, — тем временем говорит Лиза, — Интимное…

Оборачиваюсь на нее, и Шуйская, поймав мой взгляд, кивает на светодиодную подсветку над кухонной столешницей.

— Да просто лампочку все забываю купить, — тру шею, улыбнувшись, — Надо бы, конечно, но… но мне и так нормально на самом деле, — признаюсь.

— Я так и поняла, — отзывается Лиза.

От этого короткого разговора и сталкивающихся взглядов неловкость лишь растет как на дрожжах. Лиза ерзает на табуретке, опять покрепче сжимая узел полотенца. Я отворачиваюсь к шкафам.

— Кхм… Может тебе одежду дать какую-нибудь? — сипло предлагаю, так как на сетчатке словно ожог — линия ее голых плеч, — Футболку там… Насчет штанов или шорт не уверен. Боюсь, они с тебя слетят.

— Наверно не надо, спасибо. Тоня уже скоро должна приехать, — глухо отзывается Лиза.

— М-м-м. ок…О, вот! — я наконец нахожу в нижнем шкафу бумажный пакет с каким-то травяным сбором, — Обычного чая нет, так что извини. Но, думаю, этот тоже подойдет.

Ставлю крафтовый пакет с пестрой наклейкой на столешницу и лезу за заварочным чайником.

— А это что за чай такой интересный? — вежливо спрашивает Лиза.

— Эм… Сейчас… — присматриваюсь к наклейке и читаю вслух раньше, чем успеваю осмыслить, — Кавказский сбор. Мужская сила. Крепкий корень…

Э-э-э..

Подвисаю, не веря, что так сам себя подставил.

Лиза за моей спиной прыскает со смеху. У меня уши резко начинают гореть. Оборачиваюсь к ней. Прикрыла рот ладошкой, а глаза весело блестят.

— Не уверена, что этот чай именно мне подойдет — мягко ехидничает Шуйская.

— Да там обычный состав! Назовут просто…Мамкины маркетологи… — неуклюже оправдываюсь я. Снова хватаю несчастный пакет и, щурясь, читаю мелкий шрифт, — Вот… Зверобой, иван-чай, крапива, хмель шишки…Короче нормально все! Это вообще подарок, в прикол. Я уж и забыл про него. Пацаны с Дагестана привезли…

— Переживают за тебя, да? За силушку твою… хорошие друзья… — участливо вздыхает Шуйская, а взгляд как у лисы, так и сверкает.

И на что она вообще намекает?! Бесит…

— Сейчас договоришься, и я тебе эту силушку воочию покажу, — убедительно обещаю, подаваясь в ее сторону и грозно нависая сверху.

И в следующую секунду до меня доходит, какой же я идиот таким угрожать Шуйской сегодня, потому что Лизины глаза мгновенно широко распахиваются, и на самом их дне мелькает неподдельный ужас.

Лизка бледнеет, резко перестает улыбаться и будто скукоживается вся, снова крепко-накрепко цепляясь за полотенце на груди.

Ее реакция остро режет, до крови. Хочется под землю провалиться.

— Извини, тупо пошутил, — хриплю, отстраняясь.

Начинаю заваривать чай.

— Ничего. Я сама виновата, — убито шепчет Шуйская за моей спиной.

И у меня складывается четкое ощущение, что она сейчас не про этот несчастный кавказский сбор.

— Не виновата, не говори ерунды, — тихо отрубаю.

— Виновата, Вань.

И с такой обреченностью у нее это звучит, что меня передергивает.

— Ну что ты заладила, это он мудак, не ты! Ты… — у меня нет слов, чтобы описать все, что на языке неуловимо вертится.

Снова разворачиваюсь к ней.

— Что я, Вань? Что? — ломко дрожит Лизин голос, — Не знала, что он на грех меня хочет толкнуть? Знала я все. Но соблазнилась. Думала, что все по-другому будет, да. Но разве в этом суть? — вонзает в меня влажный, прошивающий до самого нутра взгляд, — Суть ведь в том, что я знала, что с ним только что согрешить, и все равно села к нему, все равно за ним пошла. Вот меня и покарал Господь, — рвано шумно вдыхает, глаза туманятся.

— Лизка, что ты несешь! Какая кара? Какой грех?! — не выдерживаю я, опускаясь на соседнюю с ней табуретку.

Перехватываю ледяные узкие ладони и крепко сжимаю в своих. Делаю это на автомате, неосознанно, но и Лиза свои руки даже не думает вырывать из моих.

Все смотрит жадно в глаза, будто там какой-то ответ для себя пытается увидеть.

— Вань, я знаю, что тебе не понять. Но у меня дома, если бы узнали о таком, я бы прокаженной стала в тот же миг, понимаешь? Никто б замуж уже не взял. Разве что алкоголик или дармоед какой, которыми остальные девушки брезгуют. Или вдовец с семерыми по лавкам. Это же позор, грязная. И я чувствую себя такой грязной….Т-такой…!

Шуйская судорожно тянет в себя воздух, ноздри дрожат, ресницы порхают в попытке удержать слезы. Вибрирует вся. Не могу на это смотреть! Ну как можно быть такой узколобой дурочкой!

— Лизка, да ты самая чистая девушка, которую я знаю! Ты чего?! Самая хрупкая, самая наивная, самая нежная… — запальчиво выдаю все подряд, что только залетает в голову, потому что мозг постепенно отключается, ведь я обнимаю ее голые худенькие плечи и прижимаю к себе.

И меня таким жаром ошпаривает, будто я впервые в своей жизни прикоснулся к девушке, а мечтал об этом минимум сотню лет.

Лиза льнет доверчиво, всхлипывает, а меня штормит от вброса горячих гормонов в крови. Перед глазами пелена, дыхание сбивается, сердце в ребра долбит. Еще атмосфера эта — густой полумрак, почти ночь, она лишь в полотенце, пахнет моим гелем для душа и собой — ароматной скошенной луговой травой. И мы совершенно одни.

Я не хочу ничего плохого.

Я просто вообще не думаю, когда, поддаваясь инстинкту, обнимаю одной ладонью шею Лизу сзади, фиксируя, а другой притягиваю ее за талию к себе. Она выдохнуть не успевает, как я уже прижимаюсь своими губами к ее.

Они мягкие, сладкие и распахнуты от удивления. Давлю языком, проникая в горячую влажность ее рта. Пульс набатом в ушах стучит. Пальцы зарываются в шелковистые женские волосы, тормоша Лизину косу, другая рука соскальзывает с талии на бедро и чуть задирает край полотенца.

Чувствую нежную, теплую кожу ее ноги, почти у промежности. Пьяный уже совсем. Жарко и вязко во всем теле.

Толкаюсь глубже языком, ловлю ее язычок, увлекая. От ласки простреливает в пах. А Лиза отмирает.

Задушено, шокировано мычит что-то и пытается увернуться.

Не сразу соображаю, что надо отпустить. Гормоны глушат мысли. Поэтому сначала наоборот лишь крепче притягиваю девочку к себе, намертво впиваясь пальцами в нежную кожу.

Но через секунду резко отпускаю, ощущая ее протест.

Реальность как ушат ледяной воды. Бля-я-я…

Как я до этого додумался? Осталось упасть до уровня Линчука! Что это было вообще, а?

Поднимаю на Шуйскую тяжелый взгляд исподлобья. Дыхание сбоит, грудная клетка ходуном ходит. И на мои шорты, вставшие палаткой, ей лучше не смотреть.

— Извини, я не хотел. Не знаю, что на меня нашло, — смотрю в ее огромные от шока глаза.

Лицо и шея у Лизы идут красными пятнами. Пальчики, дрожа, мнут несчастный узел полотенца на груди. Перепугал ее, похоже, окончательно. Хочется самому себе оплеуху влепить. И одновременно пьяные возбужденные гормоны так и беснуются в крови.

Вкусная какая скромняжка….

Но это трындец какой зашквар — лезть к девушке вот так!

— Лиза, я… — начинаю снова оправдываться, не зная что говорить на самом деле.

Но, Слава Богу, говорить больше и не приходится, потому что раздается дверной звонок и я, вместо того, чтобы каяться, встаю и иду открывать Тоне, которая Лизе вещи привезла.