40. Ваня

В купе темно и тихо той живой тишиной, которая бывает только в маленьких помещениях, забитых спящими людьми. Пространство словно дышит вразнобой четырьмя парами легких, в то время как вагон убаюкивающе качает, а мерный стук колес упорядочивает хаос мыслей в голове.

Я лежу на спине на своей полке, закинув одну руку за голову и уставившись в близко нависающий пластиковый потолок. Лампы выключены. Все вокруг черными силуэтами. За квадратным окном купе бесконечные леса с редкими вкраплениями полуразрушенных деревень и аккуратных поселков. Даже станций нет почти. Размяться негде.

Когда едешь на юг из Москвы, кажется, что жизни больше, а пространства меньше, а тут прямо бескрайний мир, и скоро уже горы и тайга.

Поворачиваю голову и упираюсь взглядом в спящую Шуйскую.

Золотая коса, почти свисающая с полки, остренькое плечико, обтянутое футболкой, красивая линия бока, ведущая к узкой талии, и крутой изгиб бедра под тонкой белой простыней.

Угадываю округлую попку, обтянутую тканью, и сухо сглатываю.

Как можно быть и трогательной, и возбуждающей одновременно?

Раньше я в голове как-то эти две крайности не совмещал. А в Лизе все перемешалось каким- то непостижимым, завораживающим образом. Так быстро…

Слишком быстро. Мне страшно на самом деле. Я принимал решение на адреналине, в условиях ограниченного времени. Да, даже и не принимал, если честно, толком.

Просто казалось жизненно важным догнать ее и все.

А потом взглянул в эти чистые распахнутые глаза, когда наконец зашел в ее купе, и совсем мозг поплыл. От воспоминаний, как ночью хорошо было, от того, как смотрела, как потом шептались жарко на ее верхней полке, тискаясь. Когда мне было думать?

Как вообще думать, когда тебя твоя девочка целует и гладит по волосам, ласково прижимаясь всем своим теплым, податливым телом. Никак. Весь вечер в поезде в дурманной эйфории.

Мы спустились потом вниз и даже поиграли в "дурака" с Мариной и ее сыном. Ужинали, болтали ни о чем, выходили на длинных станциях подышать воздухом, я накупил гору заварной лапши, Лиза скормила нам всем домашние пирожки капустой и, бли-и-ин, это были самые вкусные пирожки в моей жизни. Даже прыщавый Русик- над губой один усик выдал, что после таких пирожков он бы тоже на Лизе женился.

Я проворчал, что это он еще ее пельмешки не пробовал, прижимая смеющуюся Шуйскую к себе и целуя в висок под еще один предостерегающий взгляд Марины, строго всю дорогу следящей за нашим с Лизой моральным обликом.

Так строго, что на ночь смущающаяся ее Лиза меня к себе на полку уже не пустила.

И вот все уснули, время второй час ночи, а я пялюсь в потолок и не могу перестать гонять в голове мысли, которые днем просто не было времени обдумать.

Только сейчас, в сонной тишине и относительном одиночестве, до меня доходит, что я действительно еду венчаться!

Даже не жениться, нет. А прямо венчаться, то есть принимаю судьбоносное решение на всю оставшуюся жизнь.

И пусть я не очень верю в Бога, но клясться в церкви, думая при этом, что на самом деле эту клятву совершенно необязательно выполнять, перебор даже для меня.

Да, я серьезно отношусь к этому.

И именно поэтому страшно.

Мы встречаемся меньше месяца, мы никогда не жили вместе, мы… Да мы фактически не знаем друг о друге ничего! Моя семья, к примеру, даже не в курсе, что у меня есть девушка. Я не скрывал, но как-то вышло так, что мы с Лизой замкнулись друг на друге, и никто посторонний, пусть даже самые близкие, нам в эти недели в принципе не был нужен.

И вот выходит, что я вернусь уже не просто с девушкой, а с женой!

Мама точно там выпадет в осадок, отец… Я даже не знаю.

Мне воображения не хватает представить, как именно это будет, и, пытаясь, я лишь издаю нервный смешок, прикрывая ладонью глаза. Ну только с братом понятно — он с меня, идиота, поржёт. Трындец…!

Снова перевожу взгляд на Лизу, чувствуя нездоровое, адреналиновое волнение. Вот смотрю на нее и все тает, пульсирует внутри, но… Вдруг мы не сойдемся характерами или… Может ее будут бесить мои разбросанные носки и забытые у компьютерного стола кружки, или вдруг…

Не знаю, из-за чего там еще люди расстаются?!

Или это все ерунда?

Лиза вот вообще не сомневается, я чувствую. И дело даже не во мне, не в том что это я такой идеальный. Конечно нет! Она просто воспитана по-другому. Бог дал мужа, вот и строй с ним жизнь, налаживай. Вей как гнездо ласточка — так она это видит. И не смутят ее ни ссоры, ни носки. Это в нас с детства вбивают, что подожди, посмотри, погуляйте сначала вместе, потом поживите, потом встаньте на ноги, потом… А в итоге все равно — что-то пошло не по плану и люди расходятся как в море корабли. И черт его знает, как на самом деле правильно. Вот только в меня заложили эти сомнения, а сейчас я бы хотел как Лиза. Не сомневаться.

Ведь смотрю на ее спинку, на золотую косу, на линию бедра, и внутри все жарко сжимается. И я не могу представить, что на другую посмотрю так же и почувствую так.

Черт его знает, как рождаются эти чувства, как выбираешь, но ведь выбрал уже.

А страхи и сомнения…Лиза бы сказала, что они от лукавого, улыбаюсь про себя, залипая на линии ее талии. Внутри нагревается, в паху тянет.

Я знаю, как все эти дурные мысли прогнать. Здесь нельзя конечно, но… Чуть-чуть…

Дотягиваюсь до Лизиной полки и быстро, стараясь бесшумно, перелажу к ней.

— М-м… — она протестующе мычит во сне, когда двигаю ее, прижимая грудью к стенке купе.

— Тш-ш, это я… я… — сорвано шепчу ей на ушко, мгновенно уплывая в возбуждение.

Чувствую, как Лиза сразу просыпается и замирает, боясь дышать.

— Тихо, — нашептываю ей, вжимаясь пахом в попку.

М-м-м… Как хочется раздеть, до звёзд в глазах. Но все слишком слышно. Слишком… Я тоже дышу через раз, боясь, что выходит очень громко. Давлюсь этим так быстро накаляющимся воздухом.

Кутаю нас простыней. По позвоночнику токи, бедра инстинктивно дергаются, подаваясь в нее.

Прикрываю глаза, зарываясь носом в душистую макушку. Торопливо просовываю руку под резинку Лизиных спортивных штанов. Мне просто надо знать, что дико горячо не мне одному…

— А-ах, — Лиза тонко выдыхает через рот, вцепляясь ногтями в мое запястье, когда мои пальцы забираются ей в трусы.

— Тш-ш, — уговариваю ее беззвучно, целуя кромку ушка.

Трогаю там. Раскаленная, скользкая, сжимается, ка-а-айф.

В голове фантазии кружат. Стараюсь так громко не дышать. Лиза беспомощно откидывает мне голову на грудь, горит. Я чувствую, как горит, как мелкая дрожь волнами сковывает ее мышцы. Отставляет ногу, чтобы мне было удобней, губы приоткрыты, дыхание не слышно — стопорит его, боясь шуметь, ресницы дрожат. Облизываю ее губы, трогаю губки ниже, соскальзывая внутрь между, где тесно и совсем горячо-горячо. Страстная монашечка моя… Такая отзывчивая…

Сминаю другой рукой ее налитую грудь, гладя сосок через ткань, и концентрируюсь на том, как Лиза бесшумно телом отзывается на то, как касаюсь ее внизу, между ног.

Прикрываю глаза, представляя, как было бы охрененно делать это членом. Картинки яркими пошлыми вспышками за закрытыми веками. Ее импульсы удовольствия все очевидней — они будто весь воздух вокруг до знойного марева нагревают. И я задыхаюсь в нем, когда Лиза наконец замирает на секунду, а потом крупно дрожит, кусая губы, чтобы не стонать.

Меня всего тоже болезненно скручивает, потому что дико хочется вслед за ней, но я не представляю как тут… Не в туалет же бежать дрочить? Нет уж, лучше потерплю…

Обмякнув, Лиза поворачивает ко мне голову. Медленно, лениво целуемся. Она гладит мое лицо, пальцами нежно обрисовывая черты. Молчим. Всё в тишине такой… Густой-густой… Обнявшись, засыпаем.

Она сразу, а мне еще требуется время, чтобы остыть. Физически все требовательно ноет, зато в голове, когда обнимаю ее такую разомлевшую, желанную, никаких страхов и сомнений.

***

— Как мне обращаться к твоему отцу? — спрашиваю у Лизы, рассеянно рисуя пальцами по ее попке через ткань хлопковых штанов.

Обожаю ее. Трахну когда-нибудь обязательно… Мужу же можно всякие маленькие извращения? Или… Хм, надо будет уточнить этот момент.

— Лука Тихонович, — улыбается Лиза, обнимая меня за шею и наматывая на пальчик мои волосы. Это приятно… Тонко мурашит от ее касаний. И я размотанный в неге, и ехал бы так еще неделю с ней.

Мы весь день почти лежим на Лизиной верхней полке, болтаем и обнимаемся. Марина уже смирилась, Русик поглядывает иногда с любопытством и тихой завистью. Наша станция будет в начале седьмого, и я трачу время до прибытия на то, чтобы хоть чуть- чуть подготовиться к встрече с Лизиной семьей.

— А к мачехе твоей? — продолжаю допрос.

— Просто тетя Снежа, хотя… — и Лиза задорно хихикает, — На тетю она может обидеться.

— Почему?

— Ну… Ты красивый, — улыбается беспечно, а я удивленно поднимаю брови.

— Она что, кокетничать со мной будет? — не понимаю, — Это разве не грех?!

— Не то чтобы прямо кокетничать, но…, — тянет Лиза, — Увидишь, в общем… Но ты не думай, она хорошая! Просто… — и Лиза делает паузу, подбирая слово, — Городская.

— Звучит как диагноз, — буркаю я, так ничего особо и не поняв кроме того, что меня, скорее всего, назовут так же. Ладно, на месте разберемся… — Так, а еще кто? Братья — сестры, бабушки-дедушки? — допытываюсь дальше.

— Сава, мой брат, сейчас ему семнадцать, в семинарии учится, его не будет, Настя еще, ей двенадцать, она дома, и Мироша с Еремой, им по шесть, это Снежины, вот и все, бабушек-дедушек у нас нет…

— Ясно… — бормочу, не сдержавшись и кусая ее за кончик носа.

Лизка уворачивается, хихикая, тискаю ее. Сначала щекочу в шутку, а потом… Все мгновенно жарче… Сминаю попку, трогаю между ног с нажимом через ткань, требовательно целую в губы, толкаясь во влажный горячий рот языком. Ах, бля, как в нее хочется… Мозг уже плывет.

А монашечка моя еще и издевается. Пососав мой язык так, что у меня окончательно встал, отстраняется и, чувственно смеясь, грозит пальцем.

— До свадьбы ни-ни, Чижов, — хохочет, бархатно так, тоже возбуждена.

— С ума сошла? Я ж сдохну, — рычу на нее тихо.

— Нет тебе больше веры, сначала к отцу, — сверкает глазами.

И вроде бы весело так, с вызовом, а в глубине Лизиных зрачков мне вдруг чудится напряжение и…страх.

Она что? Правда думает, что я еще могу передумать?!.С поезда что ли спрыгну? Или как??

— Дурочка, — бесшумно артикулируя ей, выражаю свое мнение по этому поводу.

— Но пока не твоя, — дразня, так же беззвучно шевелит розовыми губами.

Которые все-таки ловлю своими и жадно впиваюсь.

— По жопе получишь за "не твоя", — ворчу уже сквозь поцелуй.