48. Лиза

Пока церемонию вел отец, я не могла полностью погрузиться в происходящее.

Суровый, сосредоточенный взгляд тятеньки слишком уж сильно контрастировал с тем всепроникающим взбудораженным жаром, который шел от Вани, стоящего рядом.

Этот жар прожигал рукав, плавил кожу и заставлял сердце бешено биться. Пульсирующий ритм разносился по всему кровотоку, шумя в ушах и оставляя после себя сухость во рту.

Но, стоило посмотреть в глаза отцу, как меня тут же обдавало ледяным смущением и хотелось лишь одного — чтобы все побыстрее закончилось.

Свеча в моих руках медленно исчезала, сгорая. Чужие взгляды давили на плечи и спину, от размеренной напевной речи отца немного кружилась голова.

Слова, наказывающие нам с Ваней быть вместе отныне и вовеки словно в плотный кокон заворачивали, но не проникали в сознание до конца. Я слишком нервничала перед отцом, мне было неловко.

А вот когда все кончилось и нас повели в трапезную при церкви, где все уже было готово к застолью, к Вере Павловне, регистратору из города, и она, подавая нам документы на подпись, завела свою обычную речь про "вы клянетесь поддерживать друг друга, уважать друг друга и любить друг друга, преодолевая все невзгоды и трудности", вот тогда из моих глаз полились слезы.

Они струились тонкими ручейками по щекам и оставляли влажную соль на губах. Я не могла их остановить, но они мне и не мешали.

Боже, я не верю… Не верю! Но я так счастлива.

Какое-то светлое, теплое, невероятно мягкое чувство теснилось в груди и не помещалось там. Ваня обнял меня за плечи одной рукой и поцеловал в лоб, успокаивая.

— Рано еще целуешь! — закричали из толпы, развеселившись после строгого церемониального венчания, — Потерпи, городской!

Все засмеялись. Ваня тоже. Я на секунду спрятала лицо на его груди, шумно вдыхая терпкий мужской запах и остро чувствуя, как он поглаживает мое плечо.

Когда отстранилась, краем глаза заметила, что Снежана тоже, не стесняясь, плачет. И даже Настя, сестра — подросток, шмыгает носом, придерживая за шкирки скучающих младших братьев.

— Согласны ли вы…

У Вани "да" было четкое и уверенное. А у меня голос от слез дрожал. Сказав свои "да", мы опять потянулись целоваться под радостные смех и комментарии толпы.

— Да что ты будешь с ними делать! — Обождите! — Лука Тихонович, надо бы наверно молодых сразу того, на супружеский долг отправлять! Без банкета!

— А-ха-ха!

— Устроили тут… Греховодники, — громко проворчал отец.

— Зато внучат тебе настрогают, глазом не моргнешь! — громко хмыкнула Мария Михайловна, наша соседка, по-простому баб Маша, — А это дело благое!

Все снова засмеялись, а я закусила губу и опустила глаза, чувствуя, как щеки обдает стыдливой краской. Дети, точно…

Так рано нам наверно ещё, да…?

Покосилась на Ваню из-под ресниц, но он смотрел прямо на регистратора, едва заметно улыбался шуточкам толпы и в целом выглядел совершенно невозмутимо.

Нам подали кольца. Мне старинное, мамино. Ване простое серебряное с выгравированным "спаси и сохрани". Немеющими пальцами надела ему, от нервов потянулась было снова целоваться. И он тоже. Регистратор шумно кашлянула, тормозя нас в нескольких сантиметрах друг от друга. И затем, торжественно выдержав паузу, наконец разрешила.

Ваня крепко прижался губами к моим, обнял за талию, отрывая от земли. Вокруг захлопали и закричали. У меня опять потекли сентиментальные слезы. Я и не думала, что плакса такая. Но я была словно пьяная.

Застолье началось сразу там же. Нас посадили во главу стола. Вокруг вся община. Налили нам рябиновой настойки, поставили горячее, закуски, но не есть, ни пить не хотелось — так внутри от эмоций все вибрировало. И Ваня тоже особо ни к чему не притронулся.

Сидели как шальные с ним вдвоем и молча смотрели на остальных — слушали тосты, переплетая под столом пальцы и гладя ладони друг друга.

— Отпустим их уже! Устали молодые! — очень быстро начали нам кричать.

— Да не устали, а другие у них дела есть… Поважнее!

— Ахах, да! Там усталость сразу спадет!

— Зато другое поднимется! Ахах!

Боже… Я зажмурилась на пару секунд от неловкости. Ваня криво ухмыльнулся, поглаживая под столом внутреннюю сторону моей ладони.

— За детишек! Много внуков тебе, Лука Тихонович! — желали гости папе хором.

Он на это, протяжно вздохнув, молча опрокинул рюмку, хотя обычно вообще не пьет. Но тут видимо уж было не удержаться…

Когда предложения нас отправить в спальню, стали сыпаться уже каждую минуту, отец махнул рукой Снежане и баб Маше, давая добро.

И нас тут же повели всей уже пьяной развеселой толпой домой. Вот только Снежана нам не в главном доме постелила, а в спальне при бане. Видимо, чтобы папу уж так сильно травмировать.

Сначала зашла я с мачехой и Марией Михайловной. Ваню же придержали в сенях, заставляя выпить хоть пару рюмок и громко отпуская пошлые шутки, от которых у меня уже вся кожа огнем горела, не то что лицо.

Женщины быстро избавили меня от фаты, помогли снять еще мамино платье. И, когда я осталась в одном белье, Снежана полезла в комод и достала оттуда пакет.

— Вот, мой подарок тебе, на Вайлдберриз заказала давно еще. Как знала, что понадобится, — торжественно сказала, отдавая.

Я заглянула внутрь и обомлела. Там оказалась кружевная белая комбинация. Очень красивая и… очень откровенная. Прозрачная вся, на груди и на лобке игривая вышивка… Я… Беспомощно посмотрела на мачеху. Не представляю, как такое надеть!

— Матерь божья, как бы тройню не заделал с такими то одежками… — качнув головой, запричитала баб Маша, и тут же сразу, — Ну что, Лизонька, оторопела. Бельишко свое снимай да подарок надевай.

— Я думала, вы не одобряете, — пробормотала я, растерянно уставившись на старушку.

— Чёй-то? — хмыкнула баб Маша, подбоченившись, — Думаешь, коль старая, так уж и не помню, как мужики бабским прелестям радуются? Надевай — надевай! Не абы для кого же. Муж твой теперь, — со значением подняла указательный палец вверх и потрясла им.

И правда. Он ведь теперь мой муж.

Мой. Муж.

Беззвучно повторила это еще раз и еще, пробуя слова на вкус, пропитываясь их смыслом. По телу побежали томные мурашки, вибрацией отдаваясь в кончиках пальцев. Божечки…

Мой. Муж. Как же это удивительно, волнующе и одновременно трепетно сладко.

***

Снежана с баб Машей выходят из спальни, награждая меня слишком уж много понимающими взглядами и ободряющими улыбками. Мачеха напоследок щелкает выключателем, оставляя мне лишь ночник, мутно светящий у самого изголовья кровати.

В сенях смех и шумно. Дед Матвей рвет баян, частушки поют матерные. Пошлые! Слышу, как баб Маша громко сообщает Ваньке, что нечего больше прохлаждаться — пора и супружеский должок исполнять. И от хохота, пьяного и веселого, будто весь дом ходуном заходится.

Боже как стыдно, когда вот так напоказ это все!

И пусть я сотни раз подобное видела и слышала, но тогда я была беспечной гостей на чужой свадьбе, а не той самой невестой, про которую это все говорят.

Не выдержав, юркаю под одеяло и нервно поправляю прозрачные кружева на груди, которые вообще ничего не прикрывают, а скорее наоборот! От трения о просвечивающий гипюр у меня еще и соски стянуло до твердых горошин. Или это от смущения и…предвкушения.

Я вся — одно сплошное робкое предвкушение.

И пусть у нас уже все было, но мозг воспринимает совсем по-разному, когда с парнем, практически случайно, на эмоциях, а когда… с мужем. И ты точно знаешь заранее, что сейчас все произойдет.

От этого знания сводит желудок и нервно холодеют пальцы.

Когда дверь в спальню наконец открывается, впуская Ваню, я из-за волнения чуть ли не зубами стучу.

Встречаемся взглядами сразу. Полумрак, царящий в комнате, делает их глубже, а детали резче. У меня дыхание спирает, рука застывает на груди. Не решаюсь натянуть сползшее по пояс одеяло выше, как и полностью его откинуть. Замираю так, остро чувствуя, как Ваня меня рассматривает в этом развратном, ничего не скрывающем белье.

Если он сейчас ляпнет что-нибудь не то, я его просто убью!

Но он молчит — тяжело так, осязаемо, прикрывая за собой дверь получше.

Из сеней до сих пор доносится весёлый шум, но он все тише, да и концентрируюсь я уже совершенно не на нем.

Смотрю на своего мужа, который снимает с плеч пиджак и, небрежно бросив его на комод, медленно подходит ко мне, расстегивая на белой рубашке пуговицы. Тело жарко тревожно поет от того, что он все ближе и ближе. Пытаюсь улыбнуться и лучше прикрыть ладонью просвечивающую грудь, но Ваня коротко ведет подбородком, запрещая, и я убираю руку. Кожу тут же обсыпает мурашками от его взгляда. Соски ноют…

— Ты боишься что ли? — хрипло спрашивает Ваня, когда вплотную подходит к кровати и теперь нависает надо мной.

— М-м, — отрицательно мотаю головой, скользя глазами по его обнажившейся смуглой коже в треугольнике расстегнутой рубашки.

— Чего боишься? — спрашивает, не поверив. Перехватывает пальцами мой подбородок и заставляет посмотреть в глаза.

Смотрю, умирая. Знаю, что он чувствует, как бешено бьется венка у меня на шее. "Я не знаю чего, Вань, не спрашивай!" — глазами умоляю его.

— Лиза, ты очень красивая, — тихо и до дрожи интимно выдыхает Ваня на это, гладя пальцем мой подбородок.

Вижу, как Ванин взгляд стремительно пьянеет, теряя фокус, и это будто и мне передается чуть-чуть. Внутри все нагревается, кровь густеет, давая чувство томительной тяжести внизу живота.

— Спасибо, — севшим голосом бормочу.

Пока проговариваю это простое слово, Ваня трогает мои губы. Мягко нажимает большим пальцем на нижнюю, и мой язык касается его подушечки. Чувствую солоноватый вкус кожи. Сердце частит.

— Мы же теперь женаты? — медленно произносит Ваня, зачарованно смотря, как кончик моего языка дотрагивается до подушечки его большого пальца. Дернув кадыком, продолжает, не давая мне ответить, — А муж и жена едины, да? Нам это сегодня раз сто точно повторили. Как дятлы, — с кривой чувственной усмешкой.

Согласно смыкаю веки. Он облизывает свои губы, глядя на мои.

— Значит и стыда нет, раз мы одно, да? — произносит хрипло.

Теряюсь… Это Ваня сейчас о чем? От предположений, туманных и пошлых, даже кончики ушей вспыхивают. Отстраняюсь от него.

— Ты к чему? — шепчу.

— Целовать тебя хочу, — хищно скалится Ваня, рывком расстегивая последние пуговицы и сбрасывая с плеч рубашку, — И чтобы ты меня…тоже… — мурлычет, наклоняясь и упираясь кулаками в кровать по обе стороны от меня.

— Целуй, — улыбаюсь.

— Не в губы. Точнее не в эти… — темный взгляд с моего рта соскальзывает гораздо ниже. Будто кипятком ошпаривает то место, на которое так выразительно смотрит. — Вань… — жалобно. — Да, монашечка, так и будет….А потом ты меня… — вибрирующим от возбуждения шепотом припечатывает Ваня, уже полностью забираясь на кровать и заставляя меня откинуться на спину, распластавшись под ним, — Ведь теперь не грех, все можно. И обещаю, что тебе все понравится. И мне тоже… Очень… — нашептывает жарко и сбивчиво, прежде чем начать целовать.