49. Ваня

Неделю спустя

— М-м-м… Как пахнет… — шумно вдыхая, зарываюсь носом в распущенные Лизины волосы, обняв ее сзади.

— Ты о беконе или обо мне? — переливчато смеется моя жена, откидываясь головой мне на плечо и давая себя трогать.

— Хм-м…обо всем… — бормочу нечленораздельно, тиская ее.

Несмотря на то, что я только что из душа, я никак не могу полностью проснуться. Мы заснули около четырех утра. А до этого, где-то начиная с одиннадцати вечера, у меня была приличная физическая нагрузка. Потому что, оказывается, трахаться без страха, что в любой момент зайдет тесть, теща или завалится пара шумных как апокалипсис шестилетних близнецов, это кайф, от которого невозможно отказаться.

И еще я пока очень голодный до нее. Никак не наемся.

Тем более, что Лиза мягкая и податливая как нагретый воск и в моменте легко разрешает творить с собой все, что угодно. И сама делает все, что угодно. Хоть и может уже после начать краснеть и даже смеясь стыдливо прятать лицо. И это на самом деле так мило. Извращенная скромняжка-монашечка моя.

Мы приехали в Москву только вчера вечером. Лиза уговорила меня остаться в общине до масленицы. В принципе я не пожалел, потому что масленичная неделя у них действительно задорная — я будто попал с исторический фильм, поучаствовав в битве снежков с построением целых снежных городов, объевшись блинов на год вперед, посмотрев на сжигание гигантского чучела и даже присоединившись к милому кулачному развлечению "стенка на стенку". Правда от последнего у меня зелено-фиолетовая левая скула теперь и немного шатается один зуб. Но было весело…

Сейчас же великий пост, и Лиза второй день его держит. По каким-то невероятно строгим правилам. Вчера она вообще ничего не ела. Сегодня же отварила себе в маленькой кастрюльке овсянку на воде, а мне вот, пока я был в душе, стала жарить бекон.

И меня ее равнодушие к шкворчащему мясу на сковороде поражает. Я бы уже слюной захлебнулся и расплакался, если бы мне было нельзя, а она даже бровью не ведет. Улыбается. Говорит, что если понимать смысл поста, то держать его легко. Тем более, что она и без еды грешит и держит пост неправильно. Потому что безудержно предается похоти. Со мной.

Кто бы знал, как меня заводят ее эти милые формулировочки. "Безудержная похоть" в устах Лизы, приправленная ее чистым, смущенным и одновременно поплывшим от желания взглядом — это само по себе отдельный вид извращения.

— Вань, за стол садись, — мурлычет Лиза, отставляя сковородку с готовым беконом и потянувшись к верхней полке за тарелкой.

Отрицательно мотаю головой, отказываясь ее отпускать и жадно нюхая пахнущие шампунем и лугом пшеничные волосы. Веки сами собой тяжелеют и прикрываются, когда пахом крепко вжимаюсь в женскую попку, прикрытую лишь моей футболкой.

Кровь закипает за секунды, молниеносно разгоняясь по венам. В голове лихорадочно взвешивается "да" и "нет". И "да" пульсирует гораздо убедительнее — в едином навязчивом ритме со ставшим и подрагивающим от предвкушения членом.

— Вань, мы опоздаем, — слабо бормочет моя уже неделю как жена, когда одной рукой стискиваю ее грудь, а другой ныряю под футболку.

А сама обмякает и расставляет пошире ноги, давая моей ладони накрыть ее лобок. Стискиваю. Жалобно, сладко всхлипывает. Поворачиваю к себе Лизину голову, обхватив ее за шею, и пошло целую в приоткрытый рот.

Опоздаем, да, так давай быстро…

Мне не надо произносить это вслух. Мои резкие, нетерпеливые движения объясняют Лизе правила игры лучше любых слов. И потому она только шумно прерывисто дышит, когда, задрав ей футболку, стягиваю трусики до середины бедра и, нажав ладонью на поясницу, заставляю выгнуться.

Ее бедра нежно вздрагивают, когда одним толчком плавно и глубоко теснюсь внутрь. Влажная, горячая, узкая… Под ярким электрическим светом так хорошо видно, как у нее бедра покрываются мурашками и как член скользит туда и обратно, выворачивая розовые припухшие губки. Хныкающие Лизины стоны будто громче и пошлее вот так, на кухне при полном свете, чем в спальне, объятой полутьмой. Запах бекона щекочет нос, рождая обрывочные дурацкие шутки в голове про то, что жарят тут не только его… И вообще завтрак у меня охрененный…

Стремительно ускоряюсь, уплывая от влажных шлепков сталкивающихся тел, пошлой картинки, которую вижу перед глазами, и ощущения, как тесно и жадно она обволакивает меня собой — я будто топлю себя в обжигающем, гостеприимном вакууме.

Кровь ревет в венах, намекая, что все сейчас кончится быстро. Перехватываю распластанную на столешнице Лизу под грудью, заставляя подняться и одновременно выгнуться до предела в пояснице, подставляясь. Сжимаю ладонью шею, чувствуя как бешено бьется венка и как тяжело выходит из ее горла сбитое дыхание. Руку с бедра перемещаю на лобок, раздвигая пальцами мокрые губки и находя пульсирующий бугорок. Скольжу подушечкой пальца, настойчиво натирая. Лиза с тонким всхлипом вытягивается в струну, становясь на носочки, бедра дрожат. Короткие ноготки впиваются в столешницу с такой силой, что белеют. Напрягаясь, сжимает меня собой до звезд в глазах.

Долблю ее быстро и коротко, практически не выходя, перед глазами уже круги плывут от кайфа. Дрожим, подлетая. И ее накрывает первым крупным спазмом. Я так остро чувствую его, что меня практически сразу тоже ошпаривает экстатической волной. Еле успеваю вытащить.

Мы обсудили, что пока не будем делать детей целенаправленно. Если залетим, конечно оставим, но пока так… Со страдальческим стоном сквозь стиснутые зубы, вожу выстреливающим членом по Лизиной попе. Блядь… В нее хочу… Целуемся, гладя друг друга языками, дышим тяжело… Офигенно…

Поворачиваю монашечку к себе лицом и подсаживаю на столешницу. Бархатно, пьяно смеется, обнимая меня за шею и пуская встать между ее разведенных ног. Целуемся снова… Не удерживаюсь, и еще не упавший член снова погружаю в нее. Лиза стонет мне в губы, а я тлею просто от того, как в ней хорошо. Все еще немного сжимается, скользкое, горячее… Нежимся еще чуть — чуть.

— Вань, мне теперь еще опять в душ надо, все, хватит… Пал Палыч нас убьёт…. — тихо хнычет моя жена, а сама и не думает отстраняться, и даже перестать меня собой сжимать.

— Да, сейчас…сейчас… — нашептываю. Еще пару раз качаю бедрами и с сожалением отлепляюсь от своей "скромной" жены.

***

Когда Лиза возвращается на кухню, я уже практически заканчиваю завтрак. Откинувшись на стуле пью кофе, наблюдая, как она, в этот раз одетая в длинное вязаное шерстяное платье, которое я бы назвал скучным, если бы оно не обтягивало ее фигурку как чулок, суетливо накладывает себе овсянку и наливает в чашку оставшийся в турке остывающий кофе.

— Что? — Лиза улыбается и вопросительно выгибает бровь, садясь напротив.

Молча качаю головой. Ничего…

Понимаю, что ее смущает, что мой взгляд слишком пристальный. Но это потому, что я еще мысленно где-то у нее между ног. Она кажется это улавливает и слегка розовеет, быстрым жестом откидывая французскую косу с плеча.

Она такая красавица!

Как я мог столько времени этого не замечать? Да просто не хотел замечать… Предчувствовал где-то на подсознании, что потом уже не отлипну…

— Слушай, я после кафедры тебя домой привезу и к родителям заеду, — предупреждаю, делая глоток кофе.

В глазах Лизы мелькает напряжение. Она покусывает нижнюю губу, рука с ложкой застывает в воздухе.

— Ладно, — выдает после паузы.

— А вместе к ним придем уже на выходных, ок?

Лиза, опустив глаза, медленно жует свою пустую овсянку.

— Я им не понравлюсь, да? — расстроенно.

— С чего ты взяла?!

— Ну раз ты так к нашей встрече готовишься… — поднимает на меня взгляд.

— Как готовлюсь? — хмыкаю, раздраженно взъерошив волосы. Эта тема моментально накаляет мои нервы, потому что я действительно переживаю за то, как все пройдет, — Лиз, мне им надо сообщить, что я женился и венчался на девушке, которую они ни разу не видели и при этом не довести никого до инфаркта. Да еще и сделать так, чтобы девушке этой тоже было комфортно хоть чуть-чуть, вот и все. Конечно, требуются… Кхм… Некоторые подготовительные шаги, прежде чем я тебя домой приведу.

Лиза хмурясь проводит пальцами по лбу.

— Ох, Вань, зря мы конечно так поступили! Мне теперь так стыдно перед ними! Как я вообще в глаза твоим родителям посмотрю?!

Закатываю на это глаза. Лиза такая Лиза!

— То есть напортачил я, а стыдно тебе. Удобно конечно, не спорю, — смеюсь с нее, — Но кончай голову пеплом посыпать. Ты тут совершенно не причем. Это только мой косяк. И я все разрулю, — поднимаюсь из-за стола и, подойдя к Лизе, обнимаю ее голову, глажу плечи и целую в пшеничную макушку, — Все, давай быстрее. В универ уже пора. Бессонов итак на меня злой из-за того, что я его перед фактом поставил, уехав за тобой и оставив вообще без лаборантов кафедру. А мне у него еще диплом надо каким-то чудом дописать.

— Хорошо, сейчас, — соглашается Лиза, перехватывая мою ладонь на своем плече и целуя ее.

***

— Ну рассказывай, куда и зачем ездил? Что за дела такие? Что за девушка?! — мама строчит вопросами как из пулемёта, перемещаясь по кухне моего отчего дома ровно с такой же бешеной скоростью.

Она вообще у меня суетливая. Невысокая, в силу возраста чуть-чуть полноватая, шумная, умная, веселая, часто категоричная и резкая, но всегда отходчивая, добрая и справедливая — настоящий моторчик нашей семьи. Ее сердце.

Я ее очень люблю, она многое дала мне, многому научила. В том числе быть совершенно автономным, а не держаться за ее юбку. И уметь самому принимать решения, ни на кого не оглядываясь.

И именно сейчас это сработало против нее же самой.

Смотрю на большую тарелку дымящегося борща, которую мать ставит передо мной, вытащив из микроволновки. Пахнет умопомрачительно, но у меня в горле ком размером с кулак и от одной мысли о еде сейчас подташнивает.

— Мам, да сядь ты уже, — ворчу, следя за ней исподлобья.

От ее мельтешения по кухне подташнивает тоже.

— Сейчас, только зелень достану. Тебе хлеб маслом намазать? Вот сметана…

— Сядь, — тихо рявкаю на нее.

Мама, вздохнув и недовольно поджав губы, присаживается — не любит, когда ей пытаются командовать даже в таких мелочах. Она только-только пришла из своего колледжа. Успела накинуть домашний серый халат, но прическа и макияж как на выход. Острый взгляд светится любопытством.

В квартире мы одни. Отец еще на работе, Егор после школы на секции. И это все к лучшему, потому что больше всего я переживаю именно за реакцию матери. Она у меня беспокойная, что еще сильнее заметно на контрасте с флегматичным, рассудительным отцом, готовым на все в этом мире смотреть с философским снисхождением.

Уверен, Лиза со своим мягким, глубоким характером, старомодными ценностями и правильными установками сразу его покорит.

А вот насчет матери я полон сомнений…

Я боюсь, что она сейчас смертельно обидится. И я не представляю, что буду делать в этом случае. Вернее представляю, я живу с Лизой и буду жить дальше, чтобы не произошло, но мне бы не хотелось делать это чему-то или кому-то вопреки.

Я хочу мира в своей семье.

— Мам, — вздохнув, накрываю мамину ладонь, лежащую на столе, своей. Заглянув в глаза, сжимаю ее пальцы, — Мама, эта девушка… Ее зовут Лиза. И она… — сглатываю, подбирая слова, — Мы на самом деле давно знакомы, она моя одногруппница, и вот сейчас мы вместе работаем на кафедре. И…

— О, это та что ли, которая из религиозной общины? — оживленно перебивает меня мать, опять вскакивая из — за стола, — Думала, не голодна, но поем с тобой наверно, — комментирует свои действия, пока открывает холодильник и достает оттуда кастрюлю борща, — Ну и что с этой девочкой? Она то тут причем?

— Кхм… Так я это… Это я с ней… — выдавливаю из себя, наблюдая, как полный половник борща в маминых руках тут же застывает над тарелкой.

Мама округляет глаза, борщ медленно выливается в миску и немного мимо, оставляя красные капли на столешнице, но она даже не замечает.

— В смысле с ней? — обмирает мама, — Так она же сектантка…!

— Мам, она из какой-то ветви старообрядцев, это не секта… — поправляю я.

— И ей же нельзя с парнями встречаться, ты вроде говорил, да вообще ничего нельзя! — не слушая меня, продолжает мать.

— Ну да, просто так встречаться нельзя, — вздыхаю я.

Повисает пауза, во время которой сверлим друг друга глазами.

— И как же… Ты… Вы…? Ты куда вообще с ней ездил? — истерически взвивается голос матери под конец предложения, а затем она обнимает рукой горло, будто ее душит что-то, и она пытается этому помешать, — Ты же с ней ездил, да? — сипит, забыв про тарелку с борщом. Крепко вцепившись в половник, оседает на стул рядом со мной.

— Ну да… вот, в общину к ним ездил… Кхм… Разрешения просить… — выдаю более вменяемую версию для семейной истории, — И Лизин отец, он у них священник и глава общины, он… Он нас обвенчал.

У мамы отваливается челюсть. Я нервно улыбаюсь. Мама молчит, тараща на меня глаза.

— Мам, Лиза тебе понравится, — начинаю я.

— Ты что? Балда?! — взвизгивает мама и от души дает мне половником по лбу.

Блядь… Аж в глазах задвоилось.

— Мам, ты чего! — ору я, вскакивая со стула и активно растирая пульсирующую болью голову.

— Я чего?! — взвивается она, снова замахиваясь и надеясь в этот раз садануть меня по заднице, — Это ты чего! Какое венчание? Какая секта?! Ваня, твою мать!

— Да это ты моя мать! — отпрыгиваю от нее к холодильнику.

— Да, и я в бешенстве! Никаких сектанток в моем доме не будет!

— Она не сектантка! А моя жена!

— Ты не их веры, плевать на их непонятное венчание! Беги от нее, пока в дурку не попал! — увещевает меня дышащая огнем родительница.

— Мам, мы расписались! Там регистратор был, все официально!

— Ч-что-о-о?! — взвывает как сирена Чижова Елена Анатольевна, и на этом диком звуке из неё будто разом выходит весь воздух, а с ним вместе и гневный запал. Она моргает часто-часто, заметно сникая. И я бы даже подошел и крепко обнял ее, жалея, но половник до сих пор в ее руках, — Ты серьёзно сейчас? — дрожащим полушепотом спрашивает мама.

— Мам, да. Мы не планировали конечно. Ее отец настоял, сказав так же, как ты, что венчание еще непонятно значит для меня что-то или нет. А так мы вообще после Пасхи здесь расписаться хотели, — чащу, ловя момент маминого ошалевшего затишья, — Мам, я ее люблю, это все осознанно, ты не думай! И Лиза правда хорошая, очень…Мне вообще знаешь как с ней повезло! Мам, ну не расстраивайся так, — стону, видя, как у нее начинает дрожать подбородок, — Ну что ты, мам? — все-таки обнимаю свою мамочку, аккуратно, от греха подальше, забирая у нее половник.

— Мой старший сынок, сердечко мое, женился и даже меня не позвал! — горько всхлипывает она, — Я невесту то даже не видела-а-а… — начинает плакать, — Что я сделала не та-ак?!Ва-а-ань! Что-о-о?!

— Мамочка, все так! Ты у меня самая лучшая! Самая любимая! И мы сделаем выездную регистрацию после Пасхи, все красиво отметим, слышишь? — присаживаюсь перед ней на колени и гладя по плечам, — Ну не расстраивайся, пожалуйста. Правда не из-за чего!

Отворачивается, размазывая слезы с тушью по щекам. И мне так стыдно сейчас перед ней, что и самому плакать хочется. Понимаю, как для нее все это выглядит. Ужасно. Практически как предательство. Но я не мог по-другому на тот момент! Просто не мог…

И сильно сомневаюсь, что говорить это все по телефону из поезда, лишь бы предупредить, было бы лучшим решением.

— Я хочу эту Лизу видеть, — дробно выдыхает мать, немного успокоившись и так и не смотря мне в глаза.

— Мы придем знакомиться на выходных, — согласно киваю.

— Нет, сегодня, — упрямо поджимает мама губы, — Ты приведешь ее сегодня, или я сейчас сама к вам схожу. Она же у тебя живет, да? — мажет по мне глубоко обиженным взглядом.

— Да, у меня, — подтверждаю.

— Так она может из-за квартиры? — щурится мама, — Ты там еще весь табор ее не додумался у себя прописать?!

— Мам, прекращай, — смотрю на нее строго.

— Да что “прекращай”! — горько отмахивается родительница от меня и, шумно шмыгнув носом, тянется к бумажному полотенцу.

Отрываю для нее, даю. Сморкается, продолжая всхлипывать.

— Мам, — глажу ее по плечу, — Если ты правда меня любишь, не обижай Лизу, даже намеками, я тебя очень прошу. Если замечу… — я стараюсь говорить ровно, но мой голос все равно заметно дрожит, ведь я впервые угрожаю собственной матери. Пусть и с благой целью. Но это все равно для меня тяжело. Тяжело, но необходимо, — …Мы с тобой сильно поссоримся. Я этого очень не хочу.

— Из-за нее будешь со мной ссориться? — вскидывает на меня воинственный и одновременно раненый взгляд.

— И с ней я точно так же очень сильно поссорюсь, если она будет неуважительно себя вести по отношению к тебе или к отцу, понимаешь? — ухожу от прямого ответа.

Мама молчит, поджав губы. Взгляд ее тускнеет, уже так возмущенно не сверкая, и становится задумчивым.

— Она что? Беременна? — интересуется вкрадчиво.

— Не-ет, — тяну, нервно рассмеявшись, потому что на самом деле черт его знает.

Презервативами мы пользовались только в первый раз, а потом…Потом было отлично, но дети от этого бывают — факт. Мама молчит, вглядываясь в мои “честные глаза”, но кажется пока моему “не-е-т” верит.

Между нами повисает пауза, во время которой, беру его ладони в свои и успокаивающе глажу. Давай, мамочка, прощай меня уже…Пожалуйста…

— Что приготовить? — наконец устало вздыхает мама спустя минуту тишины, — Могу мясной рулет сделать, ты же любишь…

— О, давай! — расплываюсь я в счастливой улыбке, даже не пытаясь скрыть, каким облегчением меня накрывает от того, что острая фаза нашего разговора кажется уже позади.

— А..Лиза… — цедит мама, явно не в состоянии пока спокойно произнести ее имя, — рулет любит?

— У нее пост же, так что ей в любом случае нельзя, — отмахиваюсь я.

— А чем же мне ее кормить? — оторопело интересуется мама.

Для нее это действительно важный вопрос — она у меня очень гостеприимная хозяйка. Задумаюсь, что там можно то было вообще?

— Можешь отварить картошку, — предлагаю, — Только масло не добавляй, ей нельзя.

— Ну хоть подсолнечное, — хмурится мама.

— Нет, его можно только по выходным вроде бы, — качаю головой я.

— Кошмар какой. Просто голую картошку?! Бедный ребенок… — сразу начинает переживать мама, вызывая улыбку на моем лице. Какой все-таки у матери быстрый разгон от мошенницы- сектантки до дитятки, которую надо во чтобы то ни стало накормить.

— Может грибы можно? — пытает меня мать.

— Я не уверен, я спрошу, — заверяю ее, — Но жарить точно нельзя, масло же…

— Божечки…ну так я тогда на аэрогриле… — обдумывает как извернуться мама, а потом смеется и треплет меня по щеке, — Ну по крайней мере ты ее точно прокормишь! Картошкой то одной…Захочет — не объест, — хохочет.

И я целую ее в щеку, думая, что, кажется, все пройдет хорошо.

***

И все же, когда стоим с Лизой вечером у двери в квартиру моих родителей, я нервничаю. Возможно потому, что Лиза бледна как полотно от нервов и ее холодная ладошка в моей руке вся влажная. А может быть потому, что для меня слишком важно, чтобы Лиза как можно скорее стала полноправным членом моей семьи. Тем более, что в моей голове она уже им является. И мне хочется, чтобы этот факт должным образом уважали другие.

Нажимаю на дверной звонок. Лиза жмется к моему плечу словно ища защиты, но тут же резко отстраняется, стоит двери распахнуться.

На пороге мама в праздничном платье. За ней отец в рубашке, позади него тянет шею как гусь от любопытства мой брат Егор. Слышно, как шаркают бабушкины тапочки по коридору.

— Здравствуйте-здравствуйте, гости дорогие! — кряхтит бабуля первая откуда-то издалека.

— Здравствуйте, — с трудом справляется с непослушными губами Лиза.

Легонько подталкиваю ее в спину, чтобы зашла, но мать так и стоит в дверях, объективно не давая ей это сделать. Придирчиво осматривает мою Лизу с ног до головы, и в какой-то момент во мне даже все леденеет от предположения, что прием сейчас будет не теплым.

Мама медленно поднимает взгляд выше и смотрит Лизе прямо в глаза. Уверен, моя монашечка в эту секунду близка к обмороку. Обнимаю ее за талию сзади, поддерживая. А мама вдруг шумно выдыхает и смахивает непонятно когда успевшую набежать слезу.

— Ну что, Лиза, добро пожаловать в семью! — и порывисто крепко ее обнимает, — Проходи, дорогая, проходи!

Забирает ее у меня. И охота чуть не по стеночке стечь от облегчения. Сразу как пьяный становлюсь, всем довольный, мне хорошо. Переступаю порог отчего дома, закрываю за собой дверь, жму папе руку, тормошу брата, целую бабушку и чувствую настоящее умиротворяющее счастье от звуков голосов возбужденно переговаривающихся двух своих самых любимых женщин, пока Лиза раздевается, а мама что-то спрашивает у нее.

Встречаемся в монашечкой взглядами. Ее — еще все такой же нервный, но взбудоражено, чарующе сияет. И я молча сообщаю ей глазами, что люблю ее. И пусть все вышло так стремительно, сумбурно даже между нами, но это не значит, что “мы” не навсегда.

Порой самые внезапные, на первый взгляд сумасшедшие решения — самые правильные.

Конец