11

К моему удивлению, подъездная дверь не имела никаких замков и домофонов — заходи с улицы любой. Что уж говорить о консьержах.

Ой, да о чем я? Тут и развернуться негде. Мы с матерью еле доволокли свои чемоданы на второй этаж по узкой оплеванной лестнице. При этом я старалась по возможности не дышать, потому что воняло здесь почти как в поезде.

Мы остановились у двери с латунной цифрой 8. Сбоку, на облупленной зеленой стене, чернел остов сожженного звонка. Так что мать просто постучала. И в ту же секунду щелкнул замок, а дверь распахнулась, как будто нас поджидали.

Но нет, судя по тому, с каким шоком уставилась на нас, наверное, та самая тетя Нина, никто нас не ждал. И, кажется, не очень-то обрадовался нашему появлению.

Потом я догадалась — она просто сама как раз куда-то уходила, потому что была в верхней одежде, с сумкой на локте, из которой торчал зонт, и с ключами в руке. Эти ключи она, вздрогнув, выронила.

— Привет, Нина, — пролепетала мать заискивающе и, о чудо, наклонилась, подняла ключи и протянула ей.

— Аня? — изумленно спросила та.

На мать она, кстати, была совсем не похожа, и не скажешь вовсе, что они — сестры. Невысокая, щуплая, с пацанской стрижкой, она и сама напоминала пацана. Из косметики — только сиреневая помада на узких губах. Видать, у них вся женственность вместе с формами досталась матери.

— Ты откуда здесь?

— Нина, мы с поезда. Только что приехали. Из Москвы. А это моя дочь. Ева. Племянница твоя…

Она перевела обескураженный взгляд на меня.

— Здрасьте, — поздоровалась я.

Она, всё ещё в легком ступоре, в ответ что-то пробубнила под нос. Потом, спохватившись, отступила вглубь квартиры, приглашая нас войти.

Мы со своими чемоданами тут же заняли всю прихожую, маленькую и тесную.

Тетя Нина закрыла дверь, затем повернулась к матери.

— Я уж и забыла, что у меня сестра имеется. Столько лет ни слуху ни духу. Ты чего это вдруг приехала?

— Нин, беда у меня. Эдик завел себе другую. А я ему стала не нужна. И дочь наша стала не нужна. Он подал на развод, а нас просто выгнал, — мать горестно всхлипнула и, достав из сумочки платок, промокнула глаза. — Выставил из дома без гроша в кармане…

Нину мы явно застали врасплох. А то, возможно, она бы нас и за порог не впустила, потому что, скривившись, процедила:

— Вот как? А я-то думаю, с чего вдруг ты вспомнила про меня. А тебе, оказывается, просто некуда податься. Пока жилось хорошо, сестра была не нужна, а как припекло, сразу понадобилась? А с чего ты решила, что мне не плевать, что я…

— Нин, пожалуйста… — мать заплакала.

Ее сестра раздраженно вздохнула, посмотрела на часы.

— Так, мне нужно на работу. Договорим потом. А пока — ладно, побудьте тут. В дальнюю комнату не заходить.

— Это в мою? — спросила мать.

— В твою бывшую. Теперь это Ромкина комната. Ах, ты же не знаешь. Ромка — это мой младший.

Мать кивнула, типа, поняла.

— В нашу спальню тоже нечего соваться. Вон в зале посидите, можете на диване прилечь поспать, если устали с дороги. Можете телик включить. Я буду в шесть. Ромку предупрежу, но он вряд ли придет раньше меня. Все, я побежала. И это, Ань… давай только без фокусов, а то я тебя знаю.

— А Сергей? Вы еще вместе? — невинно спросила мать.

Ее сестра сразу ощетинилась.

— А это не твое дело, ясно?

Она ушла, а мы остались в чужой квартире. Немного подремали, я — сидя в кресле, мать — свернувшись калачиком на диване. Затем голод взял свое, все-таки два дня нормально не ела, даже дольше.

Я стащила пару печенек на кухне, но только раздразнила аппетит.

— Пойду прогуляюсь, — объявила матери. — Заодно найду какой-нибудь магазин. Может, что-нибудь куплю из еды.

Мать сразу оживилась.

— Раньше был большой продуктовый недалеко от автобусной остановки. Там еще рядом наша школа. Тебе надо немного вернуться и от школы повернуть…

— Я найду, эта дыра есть в два гисе, — пробормотала я, открыв приложение в телефоне.

Пока шнуровала кроссовки, мать выкатила мне целый список, чего бы ей сейчас хотелось. Ключей нам ее сестра не оставила, но дверь открывалась изнутри.

К счастью, дождя уже не было, и даже солнце слегка пробивалось сквозь серую хмарь. Следуя карте, я добрела до местной школы. И приуныла. Это, конечно, не наша чистенькая и красивая гимназия…

Зато прямо через дорогу обнаружила киоск, где продавали вкусную шаурму, если верить вывеске. Обычно я на такие сомнительные места даже не смотрю, чтоб не стошнило, но мы больше не в Москве, и карта у меня не безлимитная. Да и голод не тетка. Так что, поколебавшись, я направилась к киоску, надеясь, что здесь слышали про санпин и мы не сляжем с пищевым отравлением.

У киоска терлась компания парней примерно моего возраста. Трое из них ели эту самую шаурму прямо тут же, не отходя от кассы. Четвертый, высокий, плечистый, с накинутым на голову капюшоном черной толстовки просто стоял, подперев плечом угол киоска и сунув руки в карманы спортивных штанов.

— Макс, ты слишком добрый, — со смехом сказал ему один из парней. Тоже высокий, но не такой статный, а, скорее, долговязый. — Я б на твоем месте Бореньке вообще черепушку пробил. Ну или хотя бы макнул его башкой в толчок.

Черный капюшон на это хмыкнул и небрежно бросил:

— Пусть живет пока.

— Пройти можно? — попросила я.

Капюшон обернулся и не сдвинулся ни на сантиметр. Остальные расступились, но обсмотрели меня с ног до головы так, будто прежде видели девушек только на картинках.

— Мне две шаурмы, пожалуйста, — попросила я в окошко киоска.

— Двести рублей. Наличкой или переводом, — мужчина показал на бумажку за стеклом с номером телефона.

Я насторожилась еще больше. Такие цены вообще бывают за нормальную еду? Но все-таки перевела ему эти несчастные двести рублей.

— Две минуты, красавица, — широко улыбнулся он и принялся накладывать начинку.

Он хотя бы был в перчатках, уже легче.

— Кто такая? С какого района? — спросил меня один из парней. Вылитый гопник. Стриженный почти под ноль, в кожанке, спортивных штанах и кроссовках.

Таких примитивных подкатов я еще не встречала и просто его проигнорировала. Но гопник оказался настойчивым. Повторил громче, а когда я опять промолчала, вообще завелся:

— Э! Алё! Ты глухая, что ли?

Раздраженно выдохнув, я повернулась к нему:

— Что тебе надо от меня?

— С какого района, спрашиваю.

В углу рта у него белел майонез и болталась ниточка… не знаю, капусты, наверное. И когда он говорил, она колыхалась. Я сморщилась и отвернулась. Аж аппетит сразу отбило.

— А тебе не все равно? — не скрывая неприязни, процедила я.

— А че хамим?

Какие же они тут все ранимые, слова ни скажи.

— Боже мой, какая цаца, — буркнула я себе под нос.

— Тебя спросили по-человечески, и ты отвечай по-человечески, — наседал стриженный, обидевшись не на шутку.

— Может, еще сплясать перед тобой?

— Надо будет — спляшешь.

— Угу, жди.

— Что, сильно борзая? Ты у себя на районе так разговаривай, а здесь за свой язык ответишь.

Да что это за деревня дураков?

Долговязый и третий парень открыто похихикивали, наблюдая за этой сценой. А Капюшон демонстративно скучал с мрачной миной. Впрочем, вскоре к нему подбежала девчонка в серебристой блестящей куртке. Взяла его под локоть.

— Макс, я тебя в школе искала. Идем?

— Нет, мне бабка позвонила, просила ее встретить. Ты иди, позже созвонимся.

— Ну, ладно, — разочарованно протянула она и поплелась назад к подружкам, ожидавшим ее чуть поодаль.

Тем временем мне отдали мою шаурму, завернутую в фольгу.

— Э, — тормознул меня гопник, поймав за рукав куртки. — Мы с тобой еще не закончили.

— Руку убери! — потребовала я, пытаясь высвободиться.

Но он и не подумал меня отпускать. Шаурмой в него, что ли, кинуть?

— Ты зачем девушку обижаешь? Нехорошо, — подал из окошка голос хозяин киоска. Но этот придурок только крепче стиснул свои перепачканные соусом пальцы, наверняка оставляя следы на светло-серой ткани.

— Кретин! Это же Бербери! — взвилась я. — Она стоит дороже, чем обе твои почки.

— Миха, да пусть валит, — вмешался Черный Капюшон.

Гопник сразу же разжал пальцы, прикрикнув:

— Чеши отсюда, бербери! И больше сюда чтоб ни ногой!