10

Эта рыжая тётка — её одноклассница? Нет, я понимаю, что мать хорошо выглядит и на свои тридцать шесть никак не тянет. Она и среди родителей в моем классе была всех моложе. Но все равно с трудом верилось, что эта тётка — ее ровесница.

Что ж, мать могла потешить свое самолюбие.

Но она не отвечала. Стояла как столб и хранила напряженное молчание. Однако тётка не унималась.

— Каким это ветром тебя к нам занесло? Ты ж, говорят, теперь москвичкой стала. Чего у нас тут забыла? — она легонько пнула носком сапога чемодан матери.

Я от такой наглости аж опешила, а мать продолжала стоять истуканом.

— Что, Анька, нечего сказать? — придвинувшись почти вплотную, тетка заглядывала ей в лицо. Мать, хоть и была на голову ее выше, но вся как будто сжалась под натиском рыжей. — А когда-то была такая говорливая. Столько всего наболтала… Что ж ты сейчас язык в жопу засунула?

— Неля, успокойся, — попросила старушка с фиолетовыми волосами, но рыжая и не подумала умолкнуть. Наоборот, только распалялась.

— Вы только посмотрите! Явилась не запылилась спустя… — она запнулась, видимо, высчитывая в уме. — Спустя восемнадцать лет. Что, думаешь, тут все забыли про тебя? Как бы не так! Помнят-помнят. И тебя, и то, как ты здесь пофестивалила.

— Это что, правда, Анька Переверзева? — щурясь, прошамкала самая старая.

Еще одна тетка поцокола языком.

— И впрямь она. Хватило же совести вернуться…

— Зря ты сюда, Анька, приехала, ой, зря, — прошипела рыжая. — Как бы плакать не пришлось.

— Неля, ну прекрати, — одернула ее фиолетовая бабуля. — Ну что ты начинаешь? Незачем ворошить прошлое.

— Ирина Федоровна, вы извините, конечно, но я еще и не начинала. А вы… как вы можете за нее заступаться, зная, что она наделала? — вознегодовала рыжая.

— Вот уж правда! Вам-то легко не ворошить, не вашим же сыновьям эта попрыгунья жизнь покалечила, — влезла толстая бабка в коричневом плаще-балахоне. — Одного не пойму, это ж какой бесстыжей надо быть, чтобы после всего сюда припереться как ни в чем не бывало…

— Вот-вот! — подхватила рыжая. — Теть Маш, а у вас не глаз, а алмаз. Я-то ее и не признала сразу. А вы прямо как почуяли.

Толстуха хмыкнула.

— Еще бы! Я эту тварь вовек не забуду. Еще столько же лет пройдет — все равно узнаю.

Мать даже на «тварь» не отреагировала, а меня возмутило. Что бы там мать ни сделала в прошлом, какого черта они толпой на нее накинулись с оскорблениями и угрозами? А эта толстуха мне вообще сразу не понравилась.

— Доживите сначала, — огрызнулась я.

— А ты бы, сопля, старшим не хамила, — цыкнула на меня рыжая.

— Я еще и не начинала, — ответила я ее же словами.

Толстуха снова вперилась в меня своими жабьими глазами и, оттопырив нижнюю губу, выдала:

— А это никак Анькина дочь? Сразу видно, такая же выдерга без стыда и совести.

— Ой, да какая там совесть, теть Маш! — скривилась рыжая. — От осинки не родятся апельсинки.

Тут наконец подъехал автобус. Древний такой, маленький, округлый, весь в грязи до самых окон. Я сразу вспомнила наши электробусы. Прогресс эту дыру стороной обходит, что ли?

Единственная дверь разъехалась, и тетки рванули внутрь. Мы с матерью тоже подхватили наши чемоданы, но толстая бабка грубо нас оттолкнула. В конце концов, мы поднялись самыми последними. Сначала — я, и следом — мать.

На своих каблуках и в узкой юбке она, кряхтя и корячась, еле-еле втащила свой чемодан и, поставив его у края верхней ступени, выпрямилась, чтобы перевести дух.

И тут вдруг рыжая толкнула ее чемодан ногой. Тот с глухим стуком кувырком слетел по ступеням вниз, прямо в лужу.

— Совсем с ума сошла, Синцова! — взвизгнула мать. И спустилась вниз.

Я вернулась к двери. Помогла ей затащить чемодан и поволокла его в хвост салона.

— Это ты сошла с ума, Переверзева, если посмела сюда вернуться после того, что натворила! — выкрикнула рыжая. — Тебе здесь не жить, помяни мое слово. Сбежишь отсюда, как трусливая собака, поджав хвост. Так же, как сбежала восемнадцать лет назад. Так что лучше сразу чапай на поезд и обратно в свою Москву.

— Пусти! — крикнула мать.

Я обернулась. Рыжая встала в проходе, держась за поручни обеими руками, и не давала матери подняться в автобус. Я поспешила к ней.

— Слушайте, заканчивайте уже представление. Дайте пройти.

Рыжая не двигалась.

— Отойдите, я вам говорю, — повторила я громче.

Реакции — ноль.

— Неля, перестань! Угомонись уже! — снова подала голос фиолетовая старушка. Но ее заткнула толстуха в коричневом:

— Не лезьте уже, Ирина Федоровна. Все правильно Нелька говорит. Пусть убирается отсюда прочь вместе со своей дочкой-хабалкой.

Рыжую ее поддержка только подстегнула. Она не только не отошла и не убрала руки с поручней, но еще и с наглой ухмылкой подопнула мать ногой, когда та попыталась подняться напролом.

Ну, этого я уж точно не смогла вытерпеть и толкнула ее со всей силы в бок. Тетка не ожидала и отступила, едва не упав. Мать быстро прошмыгнула в автобус. Бабки тут же загалдели, какая я ужасная. Особенно толстуха. Рыжая и вовсе нас с матерью обложила матом.

Тогда водитель гаркнул:

— А ну заткнитесь! Сейчас всех ссажу! Что за базар вы мне тут устроили? Со своими бабскими разборками марш на улицу. А мне ехать надо.

Его слово возымело действие. Все сразу заглохли, но оборачивались и косились на нас всю дорогу.

К счастью, ближе к Зарядью мать стала узнавать местность. Хотя бы смогла сказать, на какой остановке нам выйти. Правда, вместе с нами вышла и толстуха. И до первого поворота тащилась за нами и бухтела вслед.

— Тепло же тебя встретили, — не удержалась я, когда толстая старуха отстала где-то позади.

— Ев, ну хоть ты меня не мучай, — со слезами в голосе простонала она.

— Мне просто интересно, что ты такого сделала, что они спустя столько лет так возбудились при виде тебя?

— Да ничего особенного. Я же тебя предупреждала, какие тут люди…

— И все-таки? Дыма без огня не бывает.

— Я ж говорю, ничего такого. Ну, встречалась я с одним парнем, с Юркой Морозовым, сыном тети Маши…

— Это толстая бабка в коричневом плаще?

— Да. А потом… на выпускном… другой мальчик признался мне в любви. Лешка Макаров. Ну и... мы немного поцеловались. Я не знаю, что на меня нашло. Выпила же… там же все пили… А потом…

— Этот Юрка вас застукал? — догадалась я.

— Нет, его там не было. Это же наш выпускной был. А Юрка старше. Он уже из армии вернулся. Но ему кто-то из наших донес. Наверное, Нелька Синцова и донесла. Дура ревнивая. Она за этим Лешкой бегала. Ну, то есть, они вроде как ходили даже, но он ее не любил. Бросить хотел. Вот она и обозлилась. Насочиняла всякого и моего Юрку против меня подбила…

Мне сразу вспомнились Славка и Соня. Так живо оба встали перед глазами, целующиеся там, в клубе.

— Угу. И целоваться с другим тоже она подбила? — зло спросила я.

— Ев, ну ты что? — остановилась мать посреди дороги. Посмотрела на меня, удивленно-обиженно хлопая глазами. — Ты вообще за кого? За меня или за нее?

— Ой, Анька, ты, что ли? — раздалось сверху.

Мы с матерью, вздрогнув, подняли головы. На балконе второго этажа курил какой-то дед.

Мать кисло улыбнулась.

— Здрасьте, дядь Ген.

— Ишь какая краля стала, — улыбнулся он беззубым ртом.

— Краля? — прыснув, переспросила я.

— Это, между прочим, значит, красотка. Пришли уже. Это вот Нинкин дом, — показала она на соседнюю двухэтажку, желтую с белой лепниной.

У подъезда она снова остановилась и меня задержала.

— Ев, в общем... Нинка тоже может про меня болтать всякую ерунду. Ты ее меньше слушай, ладно?