6

Я сидела в приемной отца. Ждала, когда у него закончится совещание. Заодно разглядывала его новую секретаршу, которая сновала туда-сюда в короткой и настолько узкой юбке, что, казалось, вот-вот лопнет по швам. Блузка тоже мало скрывала ее пышную грудь.

На меня секретарша косилась настороженно, но, когда ловила мой взгляд, с деланным дружелюбием улыбалась. Я же смотрела на нее, не мигая, исподлобья.

— Может, кофе или чай? — предложила в конце концов.

— Давай. С конфетами. Ну или что там есть к чаю.

Она засуетилась, присела на корточки возле шкафчика, откуда достала чайную пару.

Из кабинета тем временем доносился отцовский рев, он был явно не в духе.

Я не первый раз заявилась к отцу на работу, но раньше не обращала на нее никакого внимания. Она для меня была как мебель. Или как картина на стене в этой же приемной.

Но сейчас я к ней пригляделась. Мать была уверена, что у отца с этой Барби намечается роман.

Прежде я думала, что это всё ее бредни. Что она таким образом пытается оправдать собственные шашни. Но, может, мать и права. Чувствовался в ней какой-то личный интерес, а еще больше — напряжение.

Она подала мне чай и вазочку с конфетами, но угоститься я не успела. Дверь отцовского кабинета распахнулась, и оттуда один за другим стали выползать его замы и начальники отделов. Некоторых я знала, других — видела впервые. Но все они как один выглядели измученными и раздавленными.

Последний — тощий мужик с землистым лицом — прикрыл за собой дверь, и я встала с кресла.

— Я доложу, — хотела опередить меня секретарша, тоже подскочив с места. Наконец я прочла бейдж на ее груди — Ольга.

— Я сама о себе доложу, — отрезала я.

И она ретировалась.

Кабинет у отца огромный как бальный зал. Посреди — длинный стол для совещаний. Еще один стол — его рабочий — в дальнем конце, у окна. За ним он сейчас и восседал в своем кресле с видом кровавого императора, притомившегося после расправы над своими поданными.

Бросил на меня сердитый взгляд и тут же смягчился. Не то чтобы подобрел, и не обрадовался, но как будто успокоился.

— Ева, хорошо, что ты пришла, — хмуро произнес он. — Я как раз хотел с тобой поговорить еще вчера. Но твоя мать устроила балаган…

Я обратила внимание, что слева на шее из-под воротника рубашки виднелись глубокие царапины. А мать вчера жаловалась, что нарощенные ногти обломала. Уж не об его ли шею?

— Ты тоже, как я поняла, вчера неплохо выступил.

Он еще сильнее нахмурился и бросил раздраженно:

— Ты ничего не знаешь. И вообще, не тебе судить.

— Но ты ее ударил!

— Другой бы на моем месте ей и вовсе голову открутил! Такое не один уважающий себя мужик бы не простил! — тут же вскипел отец, и я решила притормозить, а то ничего не добьюсь.

Я ведь не просто так сюда заявилась. Решила все-таки попробовать помирить мать с отцом.

После вчерашнего я полночи ее успокаивала. Она-то выла, то прикладывалась к отцовским запасам из бара, то вдруг куда-то собиралась мчаться как безумная — я еле ее удерживала. Сама вместе с ней чуть с ума не сошла.

— Хорошо, я тебя понимаю. Правда, понимаю. И все-таки прошу — прости ее. Дай ей шанс. Пусть не ради нее, а ради меня. Ради нашей семьи.

— Простить? Ты издеваешься? — он встал с кресла. — Я тебе что, терпила? Мало того, что я столько лет сносил ее истерики, ее дурость. Но это… Она изваляла мое имя в грязи! Унизила меня, опозорила! А я должен ее прощать? Да кто я после этого буду? Как на меня люди будут смотреть?

— При чем тут какие-то люди?

— При том, что все мои знакомые, все партнеры в курсе про ее… выкрутасы. Ты хоть представляешь, каково это? Я даже не знаю, как давно она хвостом крутила, сколько это длилось, пока Семен меня не просветил.

Отец выбрался из-за стола и принялся вышагивать взад-вперед, яростно жестикулируя обеими руками.

— За моей спиной шушукались, обсуждали, какой я рогоносец и слепец. А я ходил тут в неведении, пока она там… делала из меня идиота. Нет, я не просто с ней разведусь. Она у меня с голым задом в свое захолустье вернется, откуда выползла! Я здесь ей жизни не дам, пусть даже не надеется, — клокотал отец, наставив на меня указательный палец. Потом прищурился: — Она тебя подослала?

— Нет, — не моргнув глазом, соврала я.

— И правильно. Потому что это все равно бесполезно. Если твоя мать не уберется сама по-хорошему, я вышвырну ее по-плохому.

— А как же я?

— А ты здесь при чем? Я развожусь с твоей матерью, а не с тобой. Я уже всё продумал и дал какие надо распоряжения. Мать твоя возвращается назад, в свой медвежий угол. И больше я о ней слышать ничего не желаю. Ну а ты… тебя я отправлю в хороший частный колледж. С проживанием.

— Что? — теперь и я поднялась. — В какой еще колледж? Ты о чем?

— В хороший колледж. Очень престижный, между прочим. Там сильная программа. Большие перспективы. И вообще тебе это пойдет на пользу. Пора приучаться к дисциплине, пока совсем от рук не отбилась. И находится этот колледж не так уж далеко от Москвы. На каникулы сможешь приезжать домой…

— Я даже слушать этого не хочу. Ни в какой колледж я не поеду. Меня вполне и моя гимназия устраивает.

— А вот это не тебе решать! — рявкнул отец. — Пока ты живешь за мой счет и полностью от меня зависишь, ты обязана мне подчиняться. И если я говорю, что ты будешь учиться там, значит — будешь учиться там!

— Ты просто хочешь от меня избавиться так же, как от матери.

— Не городи чушь! — прорычал отец. — Я, между прочим, о твоем будущем забочусь. Я круглыми сутками на работе. Кто-то должен тобой заниматься. Я и так жалею, что раньше тебя туда не отправил, доверил твое воспитание этой идиотке…

Я взял сумку и направилась к выходу, еле сдерживая слезы.

— Ева! Стой! Ты поедешь туда и точка! — крикнул он мне в спину.

Я вылетела пулей из его кабинета. Промчалась мимо секретарши, заскочила в лифт, спустилась в холл. Посидела немного в тишине, успокоилась, обдумала всё.

Мне, конечно, было обидно. За что он так со мной? Может, я и не подарок, но и больших проблем они от меня не видели. Я не пью, всякой гадостью не закидываюсь, где попало не таскаюсь. Да я даже учусь вполне сносно. Ни единой тройки за все десять лет. От каких рук я отбилась?

Да, отец зол на мать, и я его, как никто, понимаю. Но почему я-то должна страдать?

Придумав несколько хороших, убедительных фраз, я снова направилась к лифту. Решила еще раз попытаться поговорить с отцом в надежде, что он уже остыл. Пообещаю ему, что буду паинькой.

Я поднялась в приемную. Пышногрудой Барби на месте не оказалось. Ну и хорошо, мне она не понравилась.

Я открыла дверь без стука и, сделав по инерции несколько шагов, остановилась как вкопанная.

Секретарша сидела перед отцом, прямо на его столе, и ласково мурлыкала:

— Бедный мой Эдичка, никто тебя не бережет, не ценит… всем от тебя что-то надо… Не думай о них, думай о себе. Живем один раз.

Отец что-то промычал в ответ нечленораздельное.

— Тебе нужно расслабиться. Иди ко мне, — потянула она его за галстук на себя, и он с готовностью привстал. Обхватил ее руками за ягодицы.

— Погоди, Оля… не здесь… не сейчас… вечером… — пропыхтел отец, целуя секретаршу в губы.

Я непроизвольно попятилась. Затем развернулась и вышла из кабинета, от души хлопнув дверью. А сама устремилась прочь. Не стала даже лифта дожидаться — свернула на лестницу.

Пусть гадают теперь, кто их видел.

Но какой же отец лицемер!