59

Ева

Такой оглушительно несчастной я не чувствовала себя с того дня, как меня предал Славик. Сердце просто разрывалось от несправедливости и боли.

Я ведь правда пожалела эту дуру, его Сороку, которая, меня, между прочим, не пожалела. За спиной у всех тайком вызвала его, хотя еще неизвестно, во что мне это выльется, если Головин узнает. А, в итоге, еще и виноватой осталась.

При этом с Сорокой Морозов продолжает носиться, как дурак с писаной торбой. Ее подлость он оправдывает: Варенька обиделась, Варенька на эмоциях! А я, значит, извращенная сука?! Ненавижу! И его, и Сороку!

Внутри нестерпимо жгло, будто я кипяток проглотила. Слезы душили, и сдержать их было невозможно. Я старалась лишь плакать беззвучно, в подушку, чтобы мать не проснулась.

«Не думай про него», — приказывала себе, но сама же себя растравливала еще больше. А я еще, дура, фантазировала тут, как он целуется. Увидеть его хотела. Как стыдно и как больно…

На следующий день я вообще не могла подняться с постели. Да что там подняться — я и веки-то не могла толком разлепить. Тело отяжелело, стало свинцовым и будто в огне горело. При этом ноги, особенно — ступни, наоборот, оставались ледяными.

Ночная прогулка аукнулась температурой под сорок, которая ничем не сбивалась. Мать пичкала меня парацетамолом, но всё без толку.

Суставы уже не просто ломило, а выкручивало. Но хуже всего то, что я не могла нормально дышать. Воздуха катастрофически не хватало. А вдохнуть полной грудью просто не получалось. Легкие будто скукожились и на малейшую попытку сразу же отзывались болезненным покалыванием.

Мать вызвала скорую. Это я еще помнила. А всё остальное рассыпалось на отдельные фрагменты. Вот меня слушает старичок-фельдшер и обеспокоенно хмурится. Вот меня тянут с постели, заставляют одеваться, а я обессиленно валюсь обратно и хочу одного — чтобы меня оставили в покое. Вот я полулежу на кушетке в приемном покое, а рядом суетится мать. И вот я уже в больничной палате на узкой койке, рука откинута, к сгибу локтя тянется прозрачная трубка капельницы. А затем опять провал.

Я чувствовала себя в каком-то полубреду еще сутки или даже дольше — ощущение времени тоже исказилось. Мне казалось, я прикрыла глаза лишь на несколько минут, а когда открыла их — в палате было уже темно, и все спали. Не успела ни о чем подумать ­— уплыла и очнулась уже утром.

Более-менее стала ясно соображать только на третий день. Хотя все еще чувствовала себя очень слабой и разбитой. Врач на обходе сказал, что у меня пневмония. Говорил про затемнения на снимке, а я даже не помнила, когда мне делали рентген.

Концу недели я мало-мальски ожила и заскучала. В больницу я загремела без телефона. Мать не додумалась мне его положить с передачкой, а посетителей не пускали. Так что я оказалась полностью отрезанной от мира и ничего другого мне не оставалось, как рефлексировать.

И самое глупое — я, несмотря ни на что, терзалась мыслью: заметил ли Морозов мое отсутствие? Знает ли, что я в больнице? Плевать ли ему или немножко нет? И сама же на себя за это страшно злилась.

Выписали меня через две с половиной недели долечиваться дома. И вот тут меня ждали новости.

Забирать меня из больницы приехала мать. Я извелась, пока ждала ее. Выписку мне отдали еще до полудня, а она с моими вещами появилась только к пяти часам. Это при том, что накануне и повторно утром я ей звонила с напоминанием — попросила у женщин в палате телефон.

Зато выглядела она на все сто. Укладку сделала явно в салоне. И благоухала каким-то новым ароматом.

— Почему так поздно? — сердито спросила я. — Я с обеда сижу в коридоре как дура.

И мать торжественно сообщила:

— Я была на работе. Как смогла отпроситься, так сразу к тебе. У Сергея Константиновича совещание затянулось...

— Что? Ты устроилась на работу? — не поверила я. — Серьезно?

— Да! — с гордостью подтвердила она и многозначительно замолчала, глядя на меня сияющими глазами. Ждала расспросов и удивленных возгласов.

Я же на нее ошарашенно смотрела, не зная, что сказать. Потому что чувствовала какой-то подвох.

— А не хочешь узнать, кем и где я работаю?

— Где?

— В администрации города! — мать выпалила это так, словно сорвала джек-пот. — Личным помощником главы администрации.

— Что? — переспросила я.

— Да. Я теперь работаю с мэром. Сегодня второй день!

Я изумленно воззрилась на мать. Ее слова звучали как бред. Какой из нее помощник мэра? Что за нелепые фантазии?

— Ты так шутишь?

— А вот и нет. Это твой друг Никита помог. Такой молодец! Попросил своего отца, а Сергей Константинович оказался так добр, что пошел навстречу. К сожалению, в штат он пока взять меня не может. Для муниципальной работы требуется какое-то специальное образование… — мать развела руками. — Но Сергей Константинович сказал, что общественным помощником главы быть даже лучше. Я буду подчиняться только ему. Никакого строгого графика. Необязательно приезжать на работу с утра пораньше. Можно к обеду, если ничего срочного.

— Общественный помощник? Это бесплатно, что ли?

— Ну официально да, но на самом деле он мне будет платить сам… Сергей Константинович сказал, что не о чем беспокоиться. Всё будет хорошо. Ева, ты бы видела его! Такой импозантный мужчина. Лысоватый, правда. Но в таком возрасте каждый второй лысый. Зато он держит себя в форме…

Мать взахлеб рассказывала про то, какой у Никиты расчудесный отец, а у меня противно и тягостно скреблось на душе, словно в предчувствие чего-то дурного…