Глава 12

На заборе, опираясь о деревяшки, висит детвора, а во дворе столпилось несколько местных кумушек. Всех привлекает мужчина, работающим монотонно топором. Его мышцы поблескивают на солнце. Взмах, и два срубка летят в сторону, где уже образовалась внушительная охапка дров.

Я же выглядываю из окна, прячась за тонкими шторами, и внимательно наблюдаю за работой богатыря Ильи, который теперь занимает одну из комнат в нашем с Эйвой доме.

— Смотри, слюнями пол не закапай, Белослава.

Насмешливый голос Эйвы заставляет меня подпрыгнуть от испуга, и я выпускаю из пальцев шторку, отчего полностью закрывается обзор на двор.

— Я смотрела на женщин. Они затопчут твои цветы.

Я пытаюсь направить ее внимание на клумбы, чтобы она забыла о том, что застала меня за бессовестным подглядыванием, но домовая слишком проницательна, чтобы вестись на такие детские уловки.

— Никто мои цветы не потопчет. Все знают, что у Эйвы рука тяжелая. А ты бы поменьше на богатыря своего смотрела, а занялась счетом для старосты нашей деревни. Говорят, следом за богатырями прибудет проверка от казначея княгини Ольги. Будут счетные книги смотреть.

Я со вздохом возвращаюсь к документам, которые еще вчера принесли сыновья старосты, но чуда сделать не могла. Судя по моим подсчетам, предыдущий счетовод обворовывал казну деревни и клал ее себе в карман.

Погрузившись в работу, я теряю связь с реальностью и не слежу за временем. Домом полностью занимается домовая, Ирэн периодически ей помогает, а Любава знай себе спит.

— Принимай работу, хозяюшка, — вдруг звучит над головой бас Ильи, и я вздрагиваю.

Поднимаю взгляд и упираюсь в кадык богатыря, чувствуя не только участившийся стук сердца, но и прилив крови к моим бледным щекам.

Идет уже третий день, как он живет с нами в одном доме, а я до сих пор избегаю его, опасаясь остаться наедине. Остро при этом чувствую, как он рассматривает меня. Явно считает дурочкой после того, как я убеждала его, что он тот самый Илья, мой начальник и по совместительству бывший одногруппник.

— Вы уже закончили?

Я прокашливаюсь, когда вместо певучего голоса вырывается карканье, и встаю, прикрывая свои записи салфеткой. Не то чтобы я не доверяла мужчине, но не привыкла, чтобы кто-то наблюдал за моей работой.

— Набил сарай под завязку дровами и повесил замок, уж больно не вызывают ваши соседи у меня доверия. Вот ключ.

Илья кладет на стол связку и проводит пятерней по растрепанным светлым густым волосам, зачесывая их назад. Вот только они непослушно возвращаются на место, делая его настолько похожим на голливудскую кинозвезду, что я сглатываю, стараясь не охать и ахать.

Между нами повисает неловкость, но в дом весьма вовремя входит Эйва.

— Замок — это правильно, Илья. Моя сестра уже нацелена на дровишки, хотя у нее муж с лешим дружбу водит. Мог бы и сподобиться да стрясти с собутыльника охапку другую дров.

Кажется, у домовой везде есть глаза и уши, иначе объяснить, как она так быстро вникла в наш разговор, даже не слушая его, я не могу.

— Может, еще чем помочь? Мы на обход дружиной после обеда выдвигаемся, так что время свободное у меня есть.

Глаза домовой сверкают, и она благодарно кивает, не собираясь отказываться от помощи.

— У нас предбанник покосился, фундамент просел. Если сможешь что-то с этим сделать, Белослава будет благодарна. Она уже третий день не может попариться.

Эйва хитровато прищуривается, а ее губы дрожат, она еле сдерживает лукавую усмешку. Я же чуть ли не задыхаюсь, услышав из ее уст подобную ложь.

Илья же улыбается и кивает, похрустывая шеей и кулаками.

— Помогу, чем смогу.

— Вот и славно. А мы к вечеру баньку затопим, так что к завершению вашего обхода попаримся. Мы как раз после обеда с Белославой новые венички сделаем.

Эйва продолжает плести интриги прямо на моих глазах, а я открываю-закрываю рот, никак не могу повлиять на происходящее.

Вскоре Илья уходит, а Эйва забирает Ирэн и уходит в лес собирать ветки для плетения банных веников, оставляя нас с Любавой одних в доме. В тишине сидеть непривычно, а наружу я и носа не сую, заметив любопытные лица местных кумушек, которые прогуливались вдоль нашего нового забора, который споро соорудил Илья и его дружина.

Я же покачиваю сытую и тихую дочку в люльке, пытаясь параллельно сосредоточиться на бумагах. Новоявленный староста деревни Твердислав, или Твердило, как его величают односельчане, показался мне мужчиной ответственным и добросовестным, даже внешне напоминал мне моего деда — такой же рыжеволосый, с пышными усами, твердой челюстью и большим, словно медведь.

Он всю жизнь был авторитетом и слово свое держал, никогда не нарушал его. Отчасти поэтому я сразу же согласилась местному старосте помочь, вот только пока находила косяки прошлого главы, который обворовывал деревню будь здоров.

— И что нам теперь делать, Любава Брониславовна?

Я наклоняюсь над люлькой и воркую с дочкой, которая не желает засыпать, лишь сонно зевает и тянет ко мне ручки. Я поднимаю ее и прижимаю к груди, решив пока отложить счетные книги и разобраться в себе.

С тех пор, как я родила, у меня не было ни секунды свободного времени, чтобы подумать над собственными чувствами. Они двоякие, ведь буквально за миг меня с размеренной жизни кинуло в пучину интриг и невзгод, где приходится бороться за место под солнцем.

Сначала новорожденную дочь у меня отобрали, а как мы бежали в Кукуево, я ни разу не оставалась одна. Всё время рядом находилась Эйва или ее сестрица, так и не оставившая своих надежд поживиться: хоть добром, хоть сплетнями. Это сначала мне показалось, что она сама по себе говорливая, но не любопытная, но как только привыкла ко мне, поспешила сразу же с расспросами, выискивая в моем переезде подвох. Я не спешила с ней делиться своей подноготной, Ирэн была научена суровой жизнью не доверять никому, а вот Эйва на попытки Миролюбы лишь усмехалась и поворачивала разговор таким образом, что та вываливала на нее все новости и слухи деревни, помогала в уборке, а к вечеру уходила не солоно хлебавши.

Я же никак не могла покопаться в себе и понять, что я чувствую и как ко всему отношусь.

В прошлой жизни мне поставили диагноз бесплодие, и я смирилась с тем, что у меня никогда не будет детей. Заморозила свои эмоции, но они нет-нет прорывались, когда годы шли, я взрослела, а все мои ровесники давно обзавелись семьями и детьми. Мне же оставалось наблюдать за чужим счастьем со стороны.

Самым же болезненным было счастье младшей сестры Лизы, которая вышла замуж за моего бывшего жениха Игоря и родила ему троих детей. А когда отец умер, мать и вовсе перестала скрывать, что любит младшую дочь больше, чем старшую, то есть меня.

— Квартиру бабушки я переписала на Лизу, ей нужнее, она мать, а ты работаешь и сама о себе позаботишься… Всю свою пенсию Лизочке перечислила я, а ты мне коммуналку оплати, а то мне свет отключат… Помоги Лизе собрать детей в школу, у них деньги закончились, а ты бездетная, на кого тебе тратиться еще, как не на семью?

С каждым годом запросы этой “семьи” увеличивались, да и все стали забывать, как эта самая Лиза увела у меня жениха, а мать стала причиной моей бесплодия.

Я никогда маму не обвиняла вслух, считая, что это была моя ответственность, я ведь была уже совершеннолетней и сама могла бы просчитать риски, но в глубине души таила на нее обиду. За ту ситуацию. За нелюбовь. За пренебрежение. Элементарное отсутствие сочувствия.

Делами сестры и ее семьи старалась не интересоваться, чтобы не травить себе душу, но спустя десять лет брака Илья бросил Лизу ради более молодой и легкой, оставив ее с тремя детьми и без алиментов. Скрылся в неизвестном направлении и даже детей по телефону с днем рождения не поздравлял. Тогда меня и отпустило. Козлом он обычным оказался, инфантилом, не способным брать на себя ответственность.

Вот только осознание этого не вернуло меня в прошлое и не исправило ту ошибку, которую я совершила по молодости, так что сейчас, когда мои многолетние мечты вот таким странным образом воплотились, я не понимала, как к этому относиться.

Так уверилась, что никогда не познаю радость материнства, что за несколько дней разом став матерью двух девочек, не понимала, как этого осознать и принять.

— Кх… кх…

Любава будто чувствует мое состояние и кряхтит, суча ножками, а ручками тянется к моей груди. Намекает, что проголодалась. Я приспускаю хлопковое платье и прикладываю ее к груди, а пока наблюдаю за тем, как она жадно кушает и смотрит мне в глаза, будто заглядывая в душу, начинаю оттаивать.

Мое замороженное сердце начинает стучать с усилием, разгоняя по венам горячую кровь, а я пропитываюсь чувством любви, которое затапливает меня, словно океанский шторм судно.

Казалось, я снова дышу полной грудью и вижу мир в ярких красках. Блеклые цвета отступают, уступая место цветастым и радужным, а сама я улыбаюсь во весь рот, прижимая к себе свою дочь. Только сейчас осознаю, что именно я являюсь матерью этого чуда с маленькими пальчиками и крохотным носиком. Пусть ее выносила прежняя хозяйка этого тела, но я вдруг со всей ясностью осознаю, что она больше никогда не вернется.

Я знала этого с самого начала, когда впервые открыла глаза в этом мире, но всячески гнала эти мысли подальше, не желая верить, что из цивилизованного мира попала в магический, где о водопроводе и сантехнике здесь и не слышали.

— Обещаю, я стану вам с Ирэн лучшей мамой, — шепчу я Любаве, которая сонно зевает и прикрывает глазки. На этот раз засыпает, словно чувствует мое настроение, удостоверяется, что я их со старшей сестрой не брошу и буду о них заботиться.

Я же кладу ее в люльку и даю себе обещание не делать никаких различий между Ирэн и Любавой, а любить их одинаково. Не повторять судьбу своей матери, которая сделала дочерей несчастными. Одну недолюбила, а вторую любила настолько сильно, что сделала ее не приспособленной к самостоятельной жизни.

— Вы хорошая мать, Белослава.

Я едва не подскакиваю, когда надо мной звучит низкий бас Ильи. Спешно поправляю верх платья, проверяя, скрыта ли под тканью грудь, а затем поднимаю взгляд вверх. И на меня снова смотрит до боли знакомая грозовая туча в виде бывшего начальника.

Я встряхиваю головой, прогоняя наваждение, и напоминаю себе, что это богатырь императора Илья, и мне нельзя вызывать у него ненужных подозрений.

Приходит запоздалый страх, что если кто-то обнаружит, что я не настоящая Белослава, мне несдобровать.