Глава 6

Я встаю около кровати и, сжав кулаки на груди, смотрю на дверь. Вскоре в замочную скважину вставляется ключ, и я едва сдерживаю стон. Я ведь забыла, что Фёкла закрывала меня на ключ. Пока она возится, не понимая, в чем дело, я юркаю в постель, чувствуя, как она пахнет сыростью и затхлостью.

Хочется чихнуть, но я задерживаю дыхание и закрываю глаза, делая максимально расслабленный вид. Нельзя, чтобы она поняла, что я уходила. Я и так на волосок от беды, а мне отныне вообще нельзя вызывать никаких подозрений.

Вскоре домоправительница соображает, почему ключ не двигается, а застревает, и открывает дверь с шумом, практически дергает за ручку, явно раздраженная происходящим.

— Я точно дверь закрывала, — бормочет она себе под нос, а я продолжаю лежать.

Хотя если бы я спала по-настоящему, то ее топот давно бы меня разбудил.

У меня с детства чуткий сон, поэтому вставала я всегда по утрам рано, так как чужой топот и сборы семьи — та еще какофония звуков, которая вызывала у меня головную боль. Проще было встать раньше их будильников минут на пять, чем потом весь день мучаться.

— А ну подъем! — вдруг рычит над моим ухом Фёкла, и я аж вздрагиваю от неожиданности.

Я открываю глаза и сонно моргаю, потирая рукой глаза и делая вид, что только проснулась.

— Что случилось? — спрашиваю я тихо, а сама мысленно даю себе затрещины. Моя актерская игра оставляет желать лучшего, и, кажется, Фёкла это замечает, с подозрением оглядывая комнату.

Будь здесь нагромождение мебели, а не пустота, она бы заглянула в каждую щель, чтобы понять, не прячу ли я здесь что-нибудь или кого-нибудь. Но вокруг лишь голые стены, покрытые сеткой трещин. Вот-вот всё и развалится.

— Деревня, что с нее взять, в грязно ложится спать, — презрительно произносит домоправительница и смотрит на меня осуждающе, впрочем, удивления в ее взгляде нет.

Я же даже не побрезговала лечь в своей одежде под одеяло, так как альтернативы у меня всё равно нет.

— Уже утро? — спрашиваю я, делая вторую попытку усыпить бдительность Фёклы, и лукавить мне даже не приходится. Даже будь сейчас день, из мутного окошка не пробивалось бы ни капли света, так что без освещения с коридора мы бы с ней вообще не увидели лиц друг друга.

За последние дни, проведенные в Славии, я привыкаю к полутьме, которая царит в замке, а сейчас живу надеждой, что вскоре мне удастся сбежать и навсегда избавиться от тирании местной знати и их зарвавшейся прислуги, которой явно доставляет удовольствие издеваться над теми, кто когда-то высоко поднялся, а теперь им на радость упал на самый низ.

— Ты что-то скрываешь, мавка, и я узнаю, что, будь уверена! — шипит мне в лицо вместо ответа Фёкла, а я замечаю ее отекшее одутловатое лицо. Работа и злобный характер плохо сказываются на ее внешности, но я держу мысли при себе, напоминая, что терпеть такое отношение к себе осталось недолго.

— Я ничего не скрываю, — отвечаю я и качаю головой.

— Закрой рот, мерзавка! — рявкает она, и я еле держусь, чтобы не разозлиться и кинуться на нее с кулаками. Так и хочется подрихтовать это и без того безобразное лицо, но я вынуждена терпеть и прикусывать язык.

С горечью вдруг осознаю, что делаю это даже из привычки, ведь раньше Фёклой в моей жизни выступала мать, постоянно выговаривающая мне за плохую уборку в доме, небрежно вымытую посуду, неубранные в шкафу вещи, которые она скидывала в выходные на пол и заставляла перебирать их. Параллельно наводила бардак на тумбе и по всей комнате.

Всё, что было не убрано и не поставлено на свои места за час, безжалостно скидывалось в мусорное ведро и выкидывалось на мусорку под руководством моей сестры.

Долгое время я даже думала, что приемная, иначе объяснить такое к себе отношение матери не могла. И когда достигла совершеннолетия, из накопленных денег сделала тест-ДНК, а увидев результат, даже разочаровалась. Вероятность материнства — девяносто девять и девять десятых процента.

Из воспоминаний меня выдергивает чужое жалобное мычание.

Я опускаю взгляд и вижу, что позади Фёклы стоит старшая дочка Белославы Ирэн. Вся чумазая, в рваном платье, а по щекам текут беззвучные слезы, словно она уже знает, что вслух плакать нельзя, иначе можно получить тумаков. Судя по шишке на ее лбу, кто-то уже испробовал на ней свои кулаки. А рот ей заткнули вонючей тряпкой, чтобы не голосила на всю округу.

Меня вдруг наполняет ярость, и я опускаю взгляд, чтобы Фёкла этого не увидела.

— Вот тебе прицеп твой, и смотри мне, будет ночью завывать, обоих отправлю ночевать к свиньям.

Фёкла мерзко хохочет и грубо берет девочку за плечо, отчего та морщится, но молчит. Ее подталкивают ко мне, и я осторожно обнимаю ее, прижимая к себе и чувствуя, как маленькие ручки вжимаются мне в бока.

Я слегка отстраняю ее и смотрю на исполосованную спину. Совершенно не понимаю, как она может терпеть эту боль.

— Нужны мази, иначе рана загноится, — упрямо поджав губы, говорю я и поднимаю на домоправительницу взгляд. Она недовольно щурится, и я решаю настоять на своем. — Князь узнает, недоволен будет, что его дочь били. Всех из замка погонит.

Я бы хотела пожаловаться Брониславу, но не уверена, что он станет меня слушать. А если станет, то отберет девочку и отдаст ее другой семье, как сказал своей жене княгине Маре. Пока же он не ищет дочь, у меня есть возможность держать ее при себе, чтобы потом спокойно убежать вместе с ней из поместья.

Фёкла застывает и изучает выражение моего лица, но я беру себя в руки и делаю целеустремленный вид, чтобы она подумала, что я настроена серьезно всё высказать князю и отступать не намерена.

— На! И чтобы тихо тут сидели! — рычит она недовольно и достает из кармана какую-то склянку с мутновато-желтой мазью.

По воспоминаниям Белославы, это чудодейственное лекарство, которое заживляет практически любые рано за ночь. За исключением ран от драконьих когтей. Я быстро хватаю мазь с постели, пока домоправительница не передумала, и прижимаю ее к себе. Она всё не уходит, а я напрягаюсь с каждой минутой сильнее.

— Утром с первыми петухами за вами сама зайду, — наконец, говорит она и разворачивается. — Ежели спать будете, ты лично отхватишь двадцать плетей, а мазь я отберу.

Ее угрозы наверняка действуют на слуг, но я молчу и с облегчением вздыхаю, когда в замке по ту сторону поворачивается ключ.

Я усаживаю Ирэн на постель и первым делом вытаскиваю тряпку из ее рта. А затем она поднимает на меня влажные глаза и вдруг говорит то, что приводит меня в недоумение.

— Мама, ты не будешь меня наказывать?

Вопрос маленькой девочки, глядящей на меня со слезами на глазах, вызывает у меня оторопь.

В прошлой жизни я никогда не поднимала ни на кого руку, тем более на детей, поэтому сейчас настолько обескуражена даже таким предположением, что несколько секунд просто молчу и смотрю на Ирэн в ужасе.

— Конечно, нет, с чего ты взяла? Разве я могу?

Я пытаюсь покопаться в воспоминаниях Билаловы, так как мне в голову приходит страшная догадка о том, что она позволяла себе распускать руки в отношении дочери, но ничего подобного в памяти не нахожу.

Девочка же вскоре опровергает мои страхи и опасения, отрицательно качает головой и всхлипывает, обхватывая себя маленькими ручками.

— Огра сказала, что я плохая девочка, и поэтому ты отказалась от меня. И чтобы я не смела тебе на глаза попадаться, иначе ты отхлестаешь меня сильнее, чем княгиня Мара. Не бросай меня больше, мама, обещаю, я не стану капризничать больше.

Кухарка слишком много на себя берет, и я злюсь, но стискиваю челюсти, стараясь не показывать свой гнев дочери, чтобы она не испугалась еще сильнее.

— Солнышко мое, никого не слушай, хорошо? Я от тебя никогда не отказывалась, просто я приболела, но больше я одну тебя не оставлю.

Я даю ей обещание, и мне бы прикусить язык, так как я не могу даже гарантировать собственную безопасность, что уж говорить о ребенке, но сейчас я действую от всего сердца, которое обливается кровью от того, какая несправедливость творится в этом поместье.

— Точно-точно?

Детские глаза смотрят на меня с такой надеждой, что я не сразу удивляюсь тому, что она не жалуется на то, как с ней плохо обращались. Словно взрослеет на те несколько дней, что меня держали в подвале.

Я помню, что раньше Ирэн была довольно капризной девочкой, считавшей себя наследницей отца. И хоть Брон не особо уделял ей внимание и даже не выделял ее, она всегда знала, кто она и какая в ней течет кровь.

А за эти дни она упала с небес на землю, больно разбив коленки в кровь. Теперь я вижу перед собой ребенка, который осознает суровую реальность и вынужденно смиряется с ней. Вместо взбалмошной девчонки, требующей немедленно торта, иначе она закатит истерику, передо мной стоит сломанная тень от нее прежней.

— Точно-точно, Ирэн, — тихо шепчу я и наклоняюсь, обхватывая ее маленькое личико ладонями. — Скажи, кроме княгини Мары кто-то бил тебя?

Я буквально слышу скрежет своих зубов, и как ярость течет по моим разгоряченным венам, но сделать ничего не в силах.

Терпи, Белла, терпи, иначе ты отсюда ни сама не выберешься, ни детей из этого рабства не освободишь.

— Огра больно щипается за бока и тити, — стыдливо говорит Ирэн и опускает взгляд.

Мне не нравится, что она покорно склонила голову, но с этим мы еще поработаем. В будущем мне нужно будет давать ей пример, как себя вести и кем себя считать, так что и мне самой придется избавляться от амплуа тихони, об которую все вытирают грязные подошвы своих отполированных до блеска ботинок.

Упоминание княгини Мары вызывает у меня бессильный гнев, а вот слова о том, что кухарка посмела издеваться над Ирэн, заставляют меня стискивать ладони в кулаки в желании снова наподдать ей под ее неповоротливый зад, уже давно не проходящий с легкостью через дверь кухни.

— Ирэн, обещаю, скоро всё изменится, нужно лишь потерпеть, — говорю я и смотрю дочери в глаза.

В этот момент я чувствую желание защитить ее и больше никогда не давать в обиду, и понимаю, что во мне сейчас говорит материнский инстинкт, который в прошлой жизни я так и не смогла реализовать.

— Ложись пока на животик, Ирэн, я помажу тебе спинку мазью, и за ночь она заживет. Больше раны болеть не будут.

Я спохватилась и помогла ей улечься, так как настолько погружена в себя, упиваясь разгорающимся внутри гневом, что не сразу вижу, как она вся дрожит и морщится, боясь лишний раз сделать хоть какое-то движение.

Мысленно даю себе затрещин, что тянула так долго и заставила ее мучиться от агонии лишние несколько минут. Вообще не понимаю, как такой хрупкий ребенок может вообще терпеть боль, которая не под силу даже взрослому.

Мазь, на удивление, действует почти сразу, так что на моих глазах красные рубцы белеют, а затем и вовсе исчезают, оставляя после себя лишь молочную чистую кожу.

С каждым движением моей ладони, растирающей по детской спине мазь, Ирэн расслабляется и больше не дрожит. Впервые за эти дни чувствует заботу и любовь, которые я рада ей подарить.

Начинаю осознавать, что отныне я — мама двух дочек, но мне еще предстоит свыкнуться с этой мыслью, и как можно скорее.

В отличие от земли, время в этом мире течет по-другому.

Жизнь здесь суровая, а местные — неприветливы, и никто не подаст руки утопающему.

— Мама, а это правда, что отец женился на благородной барыне, а мы теперь ее рабыни? — вдруг раздается сонный голос Ирэн.

— С чего ты взяла, что мы рабыни? — настороженно отвечаю я вопросом на вопрос, но уже знаю, что дочь скажет.

— Все слуги так говорят. Огра сказала, что меня отдадут замуж за свинопаса, и он будет поколачивать меня, если я буду плохо работать и лениться. Почему папа так сделает, мама? Он разве не любит нас?

Слова буквально застревают у меня в горле.

Любит…

Драконы не умеют любить, а уж благородные и вовсе не знают, что это такое.

Раз Бронислав позволяет своей новой жене так по-скотски обращаться с собственными детьми, о каком благородстве с его стороны может идти речь?

Благородные князья и княгини… Эта фраза сейчас кажется мне кощунственной, как никогда прежде.

— Мама?

Ирэн еле как приподнимает голову, не желая засыпать без ответа, а я не нахожу в себе сил ей соврать.

— Отец и правда женился на другой, Ирэн, его заколдовали, но мы с тобой свободные женщины, запомни это.

— Заколдовали? — завороженно спрашивает дочка, и в ее глазах я вижу блеск и надежду.

— Никому не говори об этом, хорошо? Пусть это пока побудет нашей тайной.

Это лучшее, что я смогла придумать, чтобы окончательно не губить детскую душу.

Вскоре, удовлетворенная моим ответом, Ирэн засыпает, а после и я расслабляюсь, понимая, что завтра нас ждет тяжелый день.

Просыпаюсь я рано. Но не из-за кукареканья петуха, не из-за криков со стороны коридора, что пора вставать. Нет.

Просыпаюсь я от боли.

— А ну просыпайся, дармоедка. Из-за тебя нас накажут, ежели ты опоздаешь!

В моей каморке стоит толпа служанок, одна из которых выдергивает меня из кровати грубо за волосы, а затем толкает на пол, после чего в бок мне прилетает носком чьей-то туфли.