Глава 7

Разделка туш — работа физически тяжелая, но я стараюсь не издавать ни звука, чтобы не привлечь внимание гвардейцев, стоявших у входа и следящих за тем, чтобы никто не сбежал. Но по недоуменным разговорам понимаю, что это нетипично, а значит, они тут по мою душу по приказу князя.

Я раздраженно дергаю ручкой мясорубки, прокручивая мясо, но после сразу пытаюсь взять себя в руки. За мной наблюдает Ирэн, которая споро забирает с разделочной доски получившийся фарш, а затем передает его на другой стол, где уже его фасуют для хранения.

Несмотря на попытки Фёклы нагрузить меня наиболее, по ее мнению, сложной работой — рубить кости топором, но пару раз я замахнулась и чуть не уронила топор острой частью ей на ноги, и меня быстро сплавили работать мясорубкой, чтобы я никого не покалечила.

— Завтра ее на место второго резака! — приказывает Фёкла, но я вижу, что мужики, которые разделывают туши, усмехаются себе в усы, переглядываясь между собой. Мол, баба дура, ничего не смыслит в разделке.

— Жестокие прислужники у новой княгини, — говорит один из резаков тихо. — Баба только родила, а ее хотят заставить весь день в три погибели согнувшись мужицкую работу делать.

— А ну цыц! — гаркает один из гвардейцев, заметив брожения в толпе, и постепенно голоса вокруг утихают.

Несмотря на то, что мне сейчас физически тяжело даже неподвижно сидеть, работа с мясорубкой мне знакома еще со времен детства, когда в деревне вот также пускали под нож свинью или корову, и мы занимались заготовкой мяса впрок.

Дышать тут совершенно невозможно, и я натягиваю выделенную мне косынку не на волосы, а себе на лицо, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Никто не возражает и не обращает на меня внимания, но все остальные привычны к такому спертому запаху и отсутствию нормальных окон, а я поглядываю на Ирэн с тревогой, опасаясь за ее здоровье. Но хоть она и морщится иногда, когда воздух совсем невыносим, совсем не жалуется.

Благодать наступает в редкие минуты, когда все двери открываются, и готовые разделанные куски мяса выносят партией наружу. Внутрь втекает свежий воздух из коридора, где открыты двери на улицу.

Иногда вниз спускается и кикимора Фёкла, чтобы проверить, не филоню ли я. Ей тут не нравится, так что долго тут стоять она не может, и это единственное, что вызывает у меня облегчение.

Но каждый раз, когда она кидает на меня темный взгляд, я передергиваю плечами и опускаю глаза, не желая смотреть ей в лицо.

Всю ночь я ворочалась и тревожилась, просыпаясь от шепота. Мне казалось, что кто-то тихо произносит мое имя, и от этого было не по себе.

Белла…

Белла…

К утру кошмар закончился, но страх никуда не делся.

Вот и сейчас присутствие кикиморы заставляет меня ежиться то ли от неприятного предчувствия, то ли от ее злых зеленовато-болотных глаз.

— Что это за бусы на тебе?! — недовольно рычит Фёкла, когда мимо нее проходит одна из служанок, несущая на руках таз с мясом наружу.

Та дрожит, но покорно останавливается.

— Осина, госпожа.

— Кто разрешил?! — истошно начинает кричать и ругаться Фёкла, но сколько ни старается, прикоснуться к бусам и выдрать их с чужой шеи не может, словно ее обжигает до кровавых отметин.

Я вижу, как капля крови падает на пол, а затем меня озаряет. Нечисть ведь боится осины, как книжные вампиры — серебра.

— Ты уволена! — рычит кикимора Фёкла, когда не может добиться от прислужницы, чтобы та сняла свою защиту.

Девчонка же роняет таз с кусками мяса и убегает вся в слезах, молясь громко вслух так, что домоправительница морщится, словно эти слова причиняют ей дискомфорт.

Почти вся работа приостанавливается, так как все смотрят на Фёклу. А когда та уходит, наказав всем трудиться в поте лица, до конца дня помещение наполняют шепотки и разговоры.

— Неужели это правда, и вся новая прислуга княгини — не люди вовсе?

— А если и сама княгиня — порождение тьмы?

— Говорят, князь Всеволод в предках бессмертного Кощея имеет. А у него в прислужниках как есть одна нечисть.

Когда рабочий день заканчивается, я валюсь с ног от усталости, а Ирэн и вовсе засыпает на ходу. Несмотря на усталость, я насилу тащу ее в столовую, где обедает вся прислуга, но еда тут оставляет желать лучшего. Безвкусная каша без соли и корка хлеба. Но когда ты голоден, даже такая еда кажется питательной и вкусной, и ты набиваешь ею желудок, лишь бы он не урчал и не болел.

— Квасу, сударыня? — вдруг шепчет мне соседка по столу, и я киваю, с благодарностью принимая кувшин и наливая себе содержимое в стакан.

Освещающий напиток сейчас как нельзя кстати.

— Какая она тебе сударыня, Настасья? Такая же крепостная, как и мы, — фыркает недовольно кто-то из девушек, но я не смотрю, а слежу за тем, чтобы Ирэн съела всё и запила водой.

Квас забродил, так что я не рискнула бы ей дать его, но к счастью, она и не просит.

Несмотря на попытки таких же служанок задеть меня, как утром, им не удается вывести меня из себя, так как я словно мантру повторяю себе мысленно, что скоро всё закончится.

Больше всего мне доставляет неудобства грудь. Оно полно молока, которое предназначено новорожденному ребенку, но деть мне его некуда. Приходится цедить его, когда мы возвращаемся в каморку после ужина, но проблемы моей это не решает.

Ирэн валится с ног от усталости и сразу после омовения в общей купальне для слуг засыпает, а вот у меня сна ни в одном глазу.

Я слишком обеспокоена тем, что от Эйвы нет вестей, но когда ложусь, понимая, что мне нужно хоть немного отдохнуть, дверь с ноги Фёклы открывается, и я снова вижу перед собой ее недовольное морщинистое лицо.

— Тебя требует к себе княгиня Мара.

Я не спорю и поднимаюсь, кидая тревожный взгляд на дочь, но интуиция шепчет, что она никуда не исчезнет за время моего отсутствия, поэтому я покорно иду следом за кикиморой-домоправительницей.

Когда мы подходим к хозяйским покоям, которые раньше принадлежали Белославе, я замираю, глядя в открытый проем, и не узнаю комнату. Всё здесь теперь выглядит иначе.

Фёкла незаметно встает мне за спину и вдруг толкает меня в спину. От неожиданности я спотыкаюсь о порог и падаю навзничь. Успеваю выставить вперед лишь ладони, а затем слышу издевательский смех Мары.

— Умойся, простоволосая, ежели с княгиней разговор вести хочешь.

Передо мной вдруг оказывает ведро с водой, и я делаю большую ошибку, забыв, что это за мир. Опускаю взгляд и замираю, залипая на собственном отражении.

***

— Закрой дверь, Фёкла, нам не нужны лишние свидетели.

Княгиня Мара отдает приказ своей служанке, и та сразу подчиняется, и делает это с превеликим удовольствием. Несмотря на то, что она уже давно работает на драконов и среди людей, собственная натура взывает к ней, так что не пакостить она не может. А когда ее желания совпадают с целями хозяйки — тогда для нее наступает пир.

— Вот и пригодится твоя водица, Фёкла. Ты ведь осквернила ее, как я тебя просила?

Голос Мары звучит мягко и текуче, но кикимору это не обманывает. Она слишком хорошо знает, что скрывается за маской милой девушки, способной вскружить голову даже князю Брониславу, чья защита считается одной из лучших во всей Славии.

— Да, княгиня, сделала наговор в ночь убывающей луны, как вы и просили. Вы прямо как в воду глядели, знали, что пригодится для борьбы с этой человечкой.

— Я не ворожея, чтобы знать, что произойдет, а дальновидная дочь своего отца.

В обычной ситуации Мара бы осадила прислужницу, уж слишком та стала в этих землях говорливой, уподобляясь местным, но в минуты своего триумфа и сама не прочь поболтать.

Она с удовольствием смотрит на то, как эта недостойная, посмевшая когда-то быть женой князя Брона, сейчас бездумно глядит в свое отражение в ведре, куда она заблаговременно налила воды.

— Как она справляется со своими обязанностями, Фёкла? Неужто ты ее не гоняешь? Что-то она выглядит слишком цветущей да живой.

— Она же работала только один день, госпожа, дайте мне неделю, и она постареет лет на тридцать, вернется к вам глубокой старухой.

— Ни к чему, — сказала Мара и махнула рукой. — Нельзя держать ее в доме, иначе Бронислав что-то заподозрит. Им нельзя пересекаться, поэтому нужно от нее избавиться.

— Убить? — заулыбалась кикимора, и ее облик потек, так что вскоре перед Марой она предстает настоящей, сбросив с себя морок. Гнилые прутья вместо зубов, покрытая струпьями старая дряблая кожа, впалые щеки с крупными глазницами, едва не выпирающими из кости, длинные руки, больше похожие на сухие ветки, и горб — всё в ней оскорбляло своим видом княгину Мару.

— Нет, Фёкла, накинь на себя морок, мы не дома, чтобы ты могла свободно разгуливать, как тебе хочется. Мы поступим лучше. Неси мое зеркало сюда, воспользуемся помощью зеркалицы.

Мара показывает пальцем на дверь гардеробной, где прячет свое сокровище, которое подарил ей отец на совершеннолетие, а сама садится на край кровати.

После замужества ей выделили отдельные покои, но так даже лучше. Не придется скрывать от мужа ее темные делишки, ведь к ней он особо не заглядывает и почитает за невинную драконицу, чистую душой и помыслами.

— Куда поставить, госпожа? — доносится до Мары скрипучий голос Фёклы, и она морщится, так как режет уши, но приходится терпеть. Из всех прислужниц эта кикимора была самой исполнительной и пока не подводила ее.

— Напротив меня так, чтобы в зеркале отражалась и эта девка. Как ее зовут, кстати? Мне понадобится ее имя и род.

— Белослава Безродная, княгиня.

Когда Фёкла ставит зеркало напротив, Мара улыбается своему отражению и несколько секунд любуется им. Все люди знают, что в зеркалах нечисть отражаться не может, и до своего совершеннолетия она о своей красоте догадывалась лишь по восхищенным взглядам окружающих ее мужчин — ратников отца, других аристократов и их слуг.

Но когда ей исполнилось восемнадцать, отец подарил ей порабощенную им зеркалицу — духа, который обитает в зеркале. Ему удалось вселить в нее тьму, и она стала служить с тех пор Маре верой и правдой, выполняя любой ее каприз.

— Давно вы не посещали меня, госпожа, — вдруг произносит ее отражение, хотя Мара не двигает губами.

— Были важные дела, Ара, — отвечает Мара, любуясь собственной красотой в отражении. — Нужна твоя помощь.

— Мне было скучно, а ты знаешь, как я не люблю невнимание. Что я получу взамен?

Ара надувает губы, всем видом демонстрируя обиду, даже не смотрит на Белославу, которая продолжает смотреть на нечистую воду в ведре.

— Ты же давно хотела питомца, верно? Если сделаешь, что я прошу, я подарю тебе того, на кого ты укажешь.

— Что ж, выгодный обмен. Чего ты хочешь?

Ара кивает и смотрит на Белославу, сразу определив, что цель Мары — эта девушка.

— Переселись на время в эту воду, я ее подготовила для тебя. Эта девка — бывшая постельная игрушка моего мужа. Сделай так, чтобы он никогда больше не взглянул на нее с вожделением.

Глаза Мары сверкают от ненависти, когда она смотрит на Белославу, но даже себе не способна признаться, что даже холеной и отдохнувшей не дотягивает до красоты этой безродной девицы, в чьих жилах течет бесполезная кровь крестьян.

И больше всего на свете сейчас она желает, чтобы ее соперница стала уродливой и отталкивающей. Такой, какой и должна быть.