Глава 22

Утром я кормлю Алекса завтраком, ласково ему улыбаюсь.

После его ухода навожу порядок в квартире, в интернете ищу идеи для ужина. Наташа не отвечает с самого утра. Теперь я понимаю: с ней что-то случилось. Сегодня рабочий день. Кутить она умеет лихо, но работой дорожит, как ничем больше. На работе у нее всегда включен телефон. Я сажусь за стол с рукоделием, уговаривая себя, что она могла заболеть…

Плету браслет, который отложила из-за свадьбы, и думаю об Алексе.

Ах, Алекс… Больно вспоминать, как в июне я наивно мечтала о его сильных руках. На любовь судьба нам времени не оставила. А секс без любви — ежедневная пытка, как ни заставляй себя быть счастливой. Я признательна ему, благодарна за то, что так сложилось. И страшно злюсь. Можно улыбаться через силу, врать себе, но настоящие чувства не спрятать.

Я раскладываю на столе остатки пряжи. На браслет уйдет еще несколько дней. До субботы успею: я хочу отдать браслет перед тем, как поедем на кладбище. В крайнем случае, доплету ночами на кухне, пока Алекс будет спать. Если он вообще о нем помнит. Безделушка. И я до сих пор не знаю, кто его ему подарил…

Вечером, как хорошая жена, я кормлю его ужином из трех блюд.

Я постаралась — надо его задобрить, прежде чем начну. Я давно уяснила, с мужчинами надо говорить, когда они в хорошем настроении. Лучше после секса… Но до этого далеко, а промашка не настолько серьезная. Можно и после ужина.

— Алекс, кажется, я совершила ошибку, — говорю я, когда он закончил ужин и одним глотком допил рубиновое вино. Он подозрительно смотрит на меня, и я опускаю глаза. — Я позвонила подруге и попросила ее сходить к нам домой. Она исчезла.

Он молчит — обдумывает.

А мне страшно, что он решит. То ли отголоски прошлого, где ошибки жестоко карались, то ли я все еще боюсь его. Постель — это хорошо, но как человека я знаю его плохо.

— Давно?

— Вчера.

— Зачем? Я же сказал: сам разберусь, — Алекс раздражен. — Больше никому не звонила? Няне?

У меня колет сердце. Няне я тоже звонила, но номер не обслуживался. Я решила, она с Толей, должен ведь кто-то заботиться о Полине. Лицо Алекса вызвало всплеск тревоги. Интуиция заорала: он что-то скрывает!

— Что-то не так с няней?

— Отдай телефон, — говорит он, сам встает, роется в моей сумке и забирает трубку. Роется в исходящих, лицо разглаживается, когда Алекс видит, что больше я ничего не натворила. — Ника, еще раз. Не вмешивайся.

Он стоит напротив, качает рукой с зажатым телефоном. Так сильно давит, что пальцы скрипят. Алекс в бешенстве… В страхе я опускаю голову, вдоль позвоночника бегут холодные мурашки. Прямо по шрамам. Алекс частично их видит через воротник.

— Телефон я оставляю тебе. Но никому из прошлого ты больше звонить не будешь.

— Не буду, — соглашаюсь я.

Со стуком он кладет трубку на стол и проходит мимо. Наливает в бокал еще вина. Алекс отходчивый — еще злится, но уже не на меня.

— Алекс… Пожалуйста, скажи, что с няней?

Он пьет вино.

Затем наполняет второй бокал и пододвигает мне.

— Не пугайся, — у него глуховатый голос. — Ее нашли еще летом.

Я хочу спросить: где, как, что она сказала? Вопросы лезут один за другим, но я с детства не верю в сказки.

— Ее убили?

Алекс кивает.

— Не пугайся. Я не хотел говорить. Твоя дочь точно с ним, в августе и в сентябре Захаров покупал билеты на себя и ребенка, но на рейс не являлся. Мы думали, для отвода глаз. Так делают, чтобы сбить со следа, отвлечь. Но страну они не покидали. С чем это было связано, я не знаю. Я буду иметь в виду твою подругу, Ника. Если она пропала, значит, за квартирой следили. Он чего-то ждет.

— Чего? — я отвожу глаза. Скажи он про няню сразу, я бы не стала впутывать Наташу.

— Не знаю, куколка. Ты готова к субботе?

Я киваю, на этом разговор заканчивается сам собой. Несколько дней проходят незаметно — я погружена в себя. В свои невеселые мысли. Ночью плачу в ванной по Наташе, няне, по дочке, втайне надеясь, что Алекс услышит и придет утешать, как в брачную ночь, но он слишком крепко спит. Браслет я заканчиваю в ночь на субботу.

Утром встаю первой, чтобы успеть привести себя в порядок. Делаю повседневный макияж, убираю волосы в низкий пучок. Прическа мне идет и в сочетании с черным платьем придает скромный вид. Я крашу губы нежно-розовой помадой с влажным блеском. Мне очень нравится, как я выгляжу.

— Ника, — в проеме стоит Алекс и с восхищением смотрит на меня.

— Сейчас приготовлю завтрак.

— Не надо… — он смотрит, словно только осознал, что в его жизни надолго появилась женщина. — Опаздываем. Мне еще нужно побриться.

Я оставляю его одного. В комнате завершаю последние штрихи с браслетом, исподтишка наблюдая, как Алекс выходит из ванной и надевает черный траурный костюм. Я думала, рубашка тоже будет черной, но он выбирает белую.

— Я починила браслет.

— Что? — он подходит, непонимающе хмурясь.

— Сядь, — я приглашаю его на кровать, а когда он опускается рядом, протягиваю браслет. — Мне пришлось заменить нити, старые были в плохом состоянии. Я почти полностью его переделала, зато теперь как новый.

— Спасибо, Ника, но… — Алекс дает надеть его и поправляет на запястье. — Тот оберег делала мама… Этот сплела ты. Он хороший. Но он твой.

— Значит, пусть будет мой, — отвечаю я.

Алекс поднимает брови, словно я сказала что-то неожиданное. Аккуратно, чтобы не размазать помаду, целует меня. Наслаждаюсь чисто выбритым подбородком, разглаживаю морщинки на сорочке. И мне хочется поцеловать его еще раз. Когда Алекс пытается отвернуться, я непроизвольно удерживаю его голову, но отпускаю, когда он оборачивается. Взгляда я не выдержала — потупила глаза.

— Пора ехать, Ника. Все, наверное, уже там.

Но мы приезжаем первыми. Паркуем машину, по центральной аллее я иду за Алексом среди крестов и могил. Погода плохая, хмурая. Сыро, зябко, я прячу кисти в рукава и вжимаю голову в плечи. Вокруг нет людей, только ворона каркает с ветки. Холодный ветер колышет пальто, которое развевается вокруг меня, как колокол. Стараюсь идти тихо, не стучать каблуками по мощеной плитке, чтобы не нарушить печальную тишину вокруг. Не оставляет чувство, что меня впустили в тщательно оберегаемую святыню, и я нервничаю, как отреагируют другие члены семьи.

Он останавливается перед семейным мемориалом. Здесь есть и другие могилы предков Алекса по отцовской линии. Могила матери в центре. Серовато-белый мрамор, фото на памятнике черно-белое. Здесь она старше, чем на свадебном фото, но все равно очень и очень молода. Русые волосы уложены в красивую прическу, на ней нарядное платье с воротником-шалью.

Алекс стоит и смотрит на памятник. В руке букет белых тюльпанов, который он купил у ворот. На нас налетает порыв холодного ветра, я зябко ежусь и поднимаю воротник.

Тюльпаны на длинных ножках он ставит в каменную вазу и наливает из бутылки воды. На могиле кто-то прибирался — старых цветов нет. Убраны и опавшие листья. Он молчит и я тоже. Только смотрю на фото. Мы не встречались, но я чувствую странную связь с этой женщиной. У нее поразительно красивые и печальные глаза. Мы обе знаем тайну: какими сволочами бывают мужчины. Алекс немного лучше прочих… Несмотря на пушку, приставленную к моему рту в том гараже, и грубость иногда. Может быть потому, что мать любила его — пусть недолго, но баловала и о нем заботилась, он тоже этому научился. О его отце такого не скажешь. Мне повезло, что тут еще сказать.

— Маму застрелили, — вдруг говорит Алекс. — В наказание отцу. Ты спрашивала. Говорить об этом у нас не принято, отец требует считать, что был несчастный случай.

Вот бы провалиться сквозь землю. Хочется загладить вину за бестактность. Скорбь — это не то, где можно проявлять любопытство. Мне жаль, что я причинила боль, но Алекс больше ничего не добавляет, и я не спрашиваю. За простыми словами слишком давняя история, загрубевшие чувства. Алексу не нравится ложь, в которой отец заставлял его жить, зато ясно, откуда взялся почти неуловимый флер вины, впитавшийся в стены семейного дома и в каждого из этих мужчин.

Я кладу ладонь в тонкой перчатке ему на спину. В голове пусто — никогда не умела соболезновать, но Алекса мне искренне жаль. Он почти не вызывает к себе жалости. Боли не чувствует, ран не замечает. Его избили до полусмерти — он улыбался. Мужчина без уязвимых мест, кроме этой дурной истории. Раны, нанесенные близкими и родными, ноют острее всего.

— Саша.

Мы оборачиваемся: позади нас целая делегация. Отец, брат Алекса и охранник. В руках у всех белые цветы. У отца — розы, у брата — георгины.

— Доброе утро, — говорю я, и беру Алекса под руку, напоминая, что мы супруги.

— Привет, пап, — говорит Алекс.

Они обмениваются взглядами, словно силой меряются. С братом останавливаются напротив друг друга, а отец проходит к могиле и ставит букет в вазу с другой стороны памятника. Затем брат Алекса делает то же самое с георгинами.

На минуту повисает тяжелое молчание. Мы смотрим на надгробное фото, и только отец — себе под ноги.

— Почему не приехал утром, сынок? — почтив память супруги, наконец, спрашивает он. — Мы ждали тебя к завтраку.

— А что мне там делать? — Алекс крепко сжимает мою руку. — Я был с женой.

Я сжимаю в ответ его ладонь.

Какое приятно крепкое пожатие мужской руки. Меня охватывает ощущение, что я нашла человека, с которым можно встать спиной к спине против всего мира, и он не подведет. Я с детства его искала. Не любви, не сказки — опоры и надежности.

Пусть это иллюзия.

Но целое мгновение я верю в нее всем сердцем.

— А если бы ты был со своей… — сквозь зубы продолжает он. — Мы бы сейчас тут не стояли.

— Что ты сказал? — он как будто не верит, что сын сказал это вслух. — Ты как разговариваешь?

— Да что с тобой происходит? — огрызается брат, он сует руки в карманы брюк. — Хватит злиться, тебя лишили наследства ради общего блага и по твоей вине, если ты думаешь, что можешь так себя вести, то…

— Я не собираюсь это слушать, — отрезает отец.

Он быстро направляется по аллее в сторону ворот. Охранник спешит следом. Алекс провожает его взглядом и кричит в напряженную спину:

— Она погибла из-за тебя! — не выдержав, он отпускает мою руку, и идет следом. — Подожди! Давай поговорим! Я хочу разобраться, слышишь? Не смей от меня уходить!

Я смотрю им вслед, пока они не скрываются за воротами. Отец направляется к припаркованным черным авто, стоящим в ряд. Красный «мустанг» Беспредельщика смотрится на их фоне инородным, и даже припаркован в стороне, через два авто других посетителей.

— Отец! — зло орет Алекс.

Его брат остается со мной возле могилы. Я даже его имени не помню. Мне неловко, не знаю, куда себя деть и смотрю в том направлении, где скрылся мой муж. Быстрей бы вернулся…

Мысли обрывает мощный взрыв.

Такой сильный, что меня накрывает, оглушая, раскатистая и объемная звуковая волна, и я отшатываюсь назад, непроизвольно приседая. Я почти ничего не вижу, волосы падают на лицо, я закрываюсь рукой в тот момент, когда брат Алекса бросается на меня, сбивая на землю. Даже кричать не могу — воздух исчезает в легких. Я слабо хриплю в холодную землю, не чувствуя боли в отбитых коленях и руках.

В ушах появляется ощущение ваты, затем нарастает звон. Брат Алекса скатывается с меня, и я могу приподнять голову.

За кладбищенскими воротами машины разметало взрывной волной. Все в мусоре, и несколько неподвижных тел на асфальте. Мир внезапно становится серым и плоским.

Оперевшись на могильную плиту, я поднимаюсь, мало что понимая от шока. Меня шатает. Я переступаю с ноги на ногу, глядя на эпицентр взрыва на парковке, куда Алекс ушел с отцом… Громко орет сигналка. К звуку присоединяется шум сирен. Но ни одного человеческого возгласа или крика — там нет раненых.

— Алекс… — растерянно зову я, беззвучно, как мне кажется, и из-за этого начинаю истошно кричать. — Алекс!

Сквозь мутную дымку над парковкой я пытаюсь высмотреть хоть что-то, что даст мне надежду.