Глава 23

— Алекс!

Голос хрипит, я щурюсь сквозь едкие слезы. Делаю шаг вперед, чтобы рассмотреть за дымом силуэты на земле, но брат Алекса хватает меня за руку.

— Туда нельзя! — он увлекает меня за памятник, пригибаясь. Прижимает телефон к уху, дикими глазами косясь через плечо. — Алло? Взрыв, только что. Заминировали машины…

Он звонит в полицию. Звуки, которые сначала я приняла за сирены, оказались далекими завываниями автомобильных сигнализаций. Тряхнуло так, что в соседних кварталах услышали. Я сползаю по гладкому мрамору и выглядываю из-за памятника.

Авто искорежены, как в страшном сне. Я смотрю и не верю, что это происходит с нами…

— Ты нормально? — брат Алекса поворачивает меня к себе. — Контузило?

Я ощущаю, что по щекам ползут горячие слезы, но тело стало невесомым — словно не мне принадлежит. Смотрю ему в лицо, глотаю холодный воздух и мотаю головой.

— Не высовывайся, — он вытаскивает пистолет, и прячется за памятником, озираясь. Изо рта вырывается пар, тело напряжено до последней жилки — он ждет второго взрыва или убийц, которые придут закончить работу.

Я молюсь, чтобы скорее услышать сирены. Рукой в перчатке прикрываю рот, чтобы не плакать в голос. Если они оба погибли, то из всей семьи остались мы двое. Я никому не буду нужна. Мне не вернут дочь. И очень повезет, если брат Алекса не выдаст меня бывшему или не избавится другим способом. Появляется чувство, что я на краю пропасти и следующий шаг последний. В голове гудит, мне тошно, зато полностью вернулся слух.

— Твою мать… — звучит выдох над ухом.

Я вздрагиваю всем телом и оборачиваюсь. Брат Алекса целится в силуэт, который плохо заметен за дымом — там что-то горит. Я сжимаюсь в комок, а затем, когда силуэт выпрямляется, понимаю, кто это.

— Саша? — брат тоже его узнает.

Я реву, как ребенок, в голос. Встаю и бегу к нему. Дым рассеивается и наконец, я вижу его полностью. Алекс двигается, как зомби: шатко, не ориентируется в пространстве и идет наугад. Глаза потерянные, взгляд шарит по сторонам. Он хромает, лицо в ссадинах, над бровью рассечение, глаз залит кровью. Безумные голубые радужки выделяются на грязном лице. Костюм в пыли и мусоре, сильно измят, а белая сорочка в копоти и крови. От него пахнет какой-то кислой гарью, когда я обнимаю его, подбежав.

— Саша! — его брат спешит следом, подхватывает с другой стороны и вместе мы уводим его за памятник.

Брат снова занимает позицию.

— Что с отцом? Где он? Ты его видел?

Алекс не отвечает. Сидит на мраморе, покачиваясь. Обхватывает затылок ладонями, словно у него раскалывается голова. Я реву и руками в перчатках глажу лицо и бычью шею, грязные волосы.

— Кто это, люди Захарова? Ты кого-нибудь видел?

— Не знаю… Меня вырубило, — бормочет Алекс и замечает меня. — Куколка…

— Ты в рубашке родился, идиот, — рычит его брат. — Что с отцом?

— Он погиб, Дим… Машина рванула, — Алекс замолкает, когда доносятся звуки приближающихся сирен. — Ничего не говори ментам обо мне, куколка.

— Конечно, — горячо шепчу я и с заминкой целую холодные губы.

Первыми подлетают патрульные машины. Я более-менее успокаиваюсь. Обхватив пальцами лицо, смотрю в глаза Алексу, а он едва держит фокус.

— Тебе нужен врач, — он пытается покачать головой и чуть не теряет равновесие. — Тебе плохо? Алекс!

— Просто голова закружилась…

— Саш, она права, — говорит брат.

Сбоку к нам подбирается сотрудник и выводит через другой вход. Кладбище оцепляют. Все ждут на безопасном расстоянии, пока место взрыва обследуют саперы. Предполагается, что там может быть несработавшее взрывное устройство или вроде того. Тела еще не убрали. Те двое, кого я видела на асфальте — отец Алекса и его охранник.

В машине скорой помощи Алекса осматривает молодая врач, уделяет время зрачкам. Я сижу рядом, и у меня тревожно сосет под ложечкой.

— Головокружение, тошнота есть? — спрашивает она.

— Нет, — сдавленно отвечает тот.

— Алекс, — укоризненно шепчу я.

Его слегка ведет в сторону — лжет и не краснеет. Врач это видит тоже.

— Я настаиваю на госпитализации, — говорит она.

— Нет, — отрезает он и пытается выбраться из машины.

— Алекс, пожалуйста! — умоляю я.

— Вы жена? — врач смотрит на меня, несмотря на возраст, у нее серьезные и уставшие глаза, словно она лет на двадцать себя старше. — Это контузия. Ему срочно нужно в больницу…

— Нет, я сказал, — резко обрывает он, выбирается наружу, и я тороплюсь следом. — Сейчас не до больниц, куколка, отца убили. Пока не узнаю, кто, тебя не оставлю одну.

Пока Алекс щурится на свет и смотрит по сторонам, пытаясь понять, что дальше, я беру его за руку и всем телом прижимаюсь к плечу. Мне страшно за него и приятно, что он обо мне беспокоится.

К нам подходит сотрудник.

— Вы можете говорить? — а когда Алекс кивает, отводит к патрульной машине.

На заднем сиденье мы устраиваемся вместе. В салоне следователь и еще один человек в форме.

— Вы помните, в какой момент произошел взрыв? Что происходило перед этим?

— Мы с отцом шли к машине.

— К какой машине?

— Не знаю, — Алекс собирается с мыслями, у него потерянный взгляд, словно он еще не собрал кусочки этой мозаики. — Наверное, к его. Я просто шел за ним. Взрыв прогремел неожиданно. Даже не сразу понял, что взорвалось, где…

Я больше не слушаю и смотрю в окно. Алекс расскажет не все: точно не о Захарове и нашей сделке. При мысли, что это мог сделать Толя, меня прошибает холодный пот.

— Я не знаю, кто… У отца было много врагов, — твердит Алекс. — Мне хреново, можно закончить на сегодня?

Несколько вопросов задают и мне: не видела ли я чего подозрительного и что помню. Я отвечаю, что во время взрыва была около могилы и почти ничего не видела.

Нас отпускают домой.

«Мустанг» уцелел, но пока его придется оставить. Нас отвезут на патрульной машине. Алекс обнимает меня двумя руками, и утыкается губами в макушку. У него горячее дыхание и дышит он реже, чем обычно.

— Куколка… — болезненно стонет он.

Дома Алекс падает на стул на кухне и сидит неподвижно, уронив голову. Я боюсь его тревожить. В этой каменной неподвижности горе и шок. Я быстро расстегиваю и снимаю пальто, подхожу, опускаюсь на колени, чтобы заглянуть в глаза. Убираю со лба волосы. Он прячет от меня лицо в ладонях. Ему плохо — и физически, и морально.

Понимаю. Мне нечего ему сказать, а он не хочет меня видеть.

По дороге я прочла, что при контузии нужен покой. Все что я могу — просто помочь. Нужно снять с него провонявший гарью и кислятиной костюм, убедить помыться и лечь. Вместо этого я мочу в теплой воде полотенце и начинаю вытирать ему руки, а когда он опускает их, то и лицо.

«Все будет хорошо» — хочется сказать мне. Утешить, как ребенка. Для меня главное, что жив он. Но когда Алекс смотрит на меня, у него хоть и поплывший, но холодный взгляд.

— Вовремя он завещание переписал, да? — говорит он, и я неуверенно застываю. — Ника, это либо Захаров, либо кто-то из наших. Если Захаров, я его недооценил.

Край полотенца, которым я промокала ему бровь, задрожал. Недооценил?

— Я не знаю, как они это сделали, это невозможно. Им я не сказал. Они на этих машинах приехали, их охраняли, их не успели бы заминировать. Может быть, это кто-то из своих. Из семьи, — добавляет Алекс.

Я хмурюсь, вспоминая как поражен был его брат, когда прогремел взрыв. Он заставил меня лечь, затем спрятал за памятником. Не похоже, что взрыв мог устроить он.

— Ты что-то вспомнила?

— Меня твой брат прикрыл. Я не думаю, что это он.

Это Толя. Для меня очевидно и доказательства не нужны. Алекс ведь хотел выманить его, заставить действовать — вот, пожалуйста… Значит, он знает, где мы. Знает, где я.

— Куколка, мне нужно отоспаться. Прости, мне хреново.

Он расстегивает грязную сорочку, поднимается и, сшибая плечом углы, плетется в комнату. Когда я выхожу за ним, он уже в постели.

Алекс не может ни спать, ни бодрствовать. Стонет. Я сижу на кухне, пью горький чай — кровать одна, а рядом с больным спать невозможно. Он мучается до вечера, затем встает, проходит мимо кухни, я слышу, как Алекса рвет в туалете. Мне дико страшно, мысли о том, что Толя может знать, где я нахожусь и за меня некому заступиться, буквально парализуют. Но я заставляю себя встать, вновь мочу полотенце в холодной воде, помогаю мужу умыться и веду обратно в постель. Я кладу на лоб холодное полотенце, ухаживаю за ним до утра.

— Если хочешь, я вызову врача, — предлагаю я.

— Не надо, куколка, — шепчет Алекс и, наконец, переворачивается на бок. Дыхание становится глубже, кажется, дремлет. Я глажу его влажные волосы. Так рада, что он жив — на одну безумную секунду я допустила, что потеряла его в том взрыве…

Я засыпаю, положив голову ему на плечо, а на рассвете меня будит звонок телефона.