Глава 28

— Пусти, — сдавленно реву я в грудь. — Я должна увидеть!

Должна увидеть, что внутри. Я не могу избавиться от мысли, что в салоне может быть моя дочь, но Алекс держит крепко. Не дает бежать. Мне больно и на руках останутся синяки.

— Алекс! — я глотаю слезы и холодный воздух. — Отпусти…

— Стой здесь! — незнакомым голосом приказывает он.

Беспредельщик первым идет к машине. Он делает это, чтобы не подбежала я. Останавливается в нескольких метрах, привстает на цыпочки, пытаясь рассмотреть, что в салоне, заглядывает под машину, и начинает пятиться.

— Ника, уходим! — он хватает меня под локоть и тащит под прикрытие деревьев. — В салоне пусто!

Я ему не верю. Не верю ни во что, кроме снимка на стекле. Ветер треплет край фотобумаги, а я съезжаю по стволу дерева и сдавленно рыдаю в сжатые кулаки.

Алекс подхватывает меня и ведет прочь. Я еле иду, спотыкаюсь об камни. Он заводит меня в пустой подъезд брошенного дома и здесь со мной случается безобразная истерика. Я кричу, обвиняю его, потеряв разум. Злые слова жгут язык. Звенит эхо. Толя за такое избил бы меня, но я не могу заткнуться. Во мне клокочет ненависть, потому что…

— Все из-за тебя! — рычу я сквозь плач. — Если бы ты не полез ко мне в ресторане, ничего бы не было… Будь ты проклят! Ей всего пять лет, всего пять, всего пять! А если она внутри-и-и?

Я ору, как заведенная, пока Беспредельщик меня не обнимает. Только тогда замолкаю и часто дышу, опустошенная истерикой. Во рту холодно от сырого воздуха, легкие горят, и горло першит от запаха брошенной стройки.

— Тише, Ника… — он прижимает меня к себе. — Она его дочь. Он ее не убьет. Нас запугивают или предупреждают.

Я мотаю головой и ною сквозь зубы. Сиплю и задыхаюсь. Пальцы впиваются ему в грудь.

— Ну хочешь, я еще раз проверю?

Резко, словно ему все надоело, он отпускает меня и выходит из подъезда. Решительно возвращается к «мустангу», в руке появляются ключи.

Он хочет открыть дверь, багажник. Проверить, чтобы я перестала орать.

Он устал слушать проклятия.

В порыве Алекс может совершить все, что угодно. Любой самоубийственный поступок. Как тот поцелуй перед сном в гостинице… Он не знал точно, выстрелю я или нет, и так развязно целовал, что казалось — даже напрашивается на пулю. И Полины в машине быть не может. Толя не поступил бы так с дочерью. Со мной — да, но не с ней… В помешательстве я бросаюсь следом.

— Алекс! — я вцепляюсь в него руками. — Не надо! Не делай этого!

Он останавливается. Мы обнимаемся под осенним ветром — и мне легче. Легче, черт возьми… Около минуты стоим и чего-то ждем. Я дрожу в его руках, то ли держу, то ли обнимаю под курткой — лишь бы не ходил, и ослабляю хватку только почувствовав, что и он расслабился. Прячу заплаканное лицо на груди. Беспредельщик автоматически гладит меня: лицо, голову…

— Мы найдем ее, — шепчет он. — Не плачь, куколка… Лучше думай, как меня объяснишь дочке. Мне уже не терпится с ней познакомиться.

Ему меня не понять — у него нет детей, но я ценю, что он пытается. Ценю его.

— Позвоню Андрею. Машину в таком виде бросать нельзя.

Когда приезжает Андрей, я более-менее беру себя в руки.

Мы прячемся от ветра за недостроем. Там же паркуется темно-зеленый «опель» наемника. Он выбирается из машины, на нем те же пальто и шарф, что и раньше. Остальная одежда черная. Свитшот закрывает ремень. Я могу рассмотреть его целиком. Он стройнее и легче Алекса, но выглядит сильным. Взгляд настороженный, темный, но дело не в нас — это в целом его взгляд на жизнь. Пока он выходит из машины и идет к нам, в движениях просматривается хищная пластика опасного человека.

— Привет, — мужчины не жмут друг другу руки. Андрей даже как-то держится в стороне, пока Алекс объясняет детали. — Машину угнали с охраняемой парковки, бросили здесь. Я думаю, это предупреждение.

— Давно ты здесь?

— Прилично.

— Ну, хотели бы, уже бы грохнули.

Алекс не разделяет юмора.

— Под днищем коробка. А на лобовухе фотография ее ребенка.

Я обнимаю плечи и прячу нос в воротник, вспомнив взрыв на кладбище. Андрей не реагирует, лицо остается доброжелательным, словно мы говорим о чем-то невинном.

— Давай посмотрим, — предлагает он.

Выходит из-за угла, приближается к «мустангу» и приседает, заглядывая под машину. Подходит еще немного и снова наклоняется, опираясь рукой на асфальт. Смотрит долго, затем возвращается к «опелю». Я ничего не могу понять по его лицу. Смотрю на Алекса, но он тоже непроницаемый.

Андрей забирает из багажника полупустую спортивную сумку. Мы идем за ним в здание, поднимаемся по старым бетонным ступеням. На полу валяется мусор, рам и дверей нет. На уровне второго этажа он выбирает комнату с видом на площадку перед домом и «мустанг». Я не совсем понимаю, чего он хочет.

Бросает сумку на пол и садится на корточки.

Осторожно расстегивает молнию и по одной достает массивные детали. Со второй я понимаю, что это части винтовки.

— «Винторез»? — спрашивает Алекс.

— Ага.

Андрей собирает «винторез», а я наблюдаю за выверенными движениями. Он делает это, словно делал много раз — присоединяет приклад, прицел, магазин, и на счет «пять» оружие собрано. Это небольшая винтовка, очертаниями напоминающая автомат, только с толстым глушителем. Он смотрит в сторону окна, словно мысленно к чему-то примеряется. Взгляд туманится, в уголках глаз появляются морщинки. Андрею не меньше тридцати — к сорока ближе, но из-за вечно молодого типа лица я понимаю это только сейчас.

Он встает и делает шаг к окну. Я тоже подхожу. Сверху видно красную крышу и широченный капот, немного через боковые стекла салон и фотографию. Андрей шарит по карманам, сует в рот сигарету и прикуривает, склонив голову набок.

Смотрит вдаль.

Я вопросительно оглядываюсь на Алекса. Тот терпеливо ждет, пока наемник осмотрится.

В конце концов его привлекает снимок на стекле.

— Это она?

— Думаю да, — я сглатываю. — Не вижу… Я не подходила к машине.

Андрей докуривает, смотрит в оптический прицел, затем подходит со спины, становится прямо и очень близко.

— Смотри.

Кладет мою ладонь на цевье и поднимает винтовку, предлагая взглянуть через оптику. Держит оружие за меня, пока я приноравливаюсь к прицелу. Андрей помогает это сделать, придав нужное положение моему телу. Я как будто оказываюсь в его объятиях. Между нами так мало пространства, что он дышит мне за ухо. Грудь плотно вжата мне в лопатки. От него пахнет мятой и сигаретным дымом. Окуляр не такой холодный, как я ожидаю. Мне требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к картинке.

— Она? — повторяет Андрей.

Я не ошиблась. Синие ленты, черные косы. Снимок свежий: Полина не улыбается, вид грустный и настороженный. Повзрослевшая не по годам. Снимок сделали совсем недавно!

— Да, — выдыхаю я, у меня перехватывает горло.

Смотрю и смотрю на нее в прицел, ощущая, как по щеке ползет горячая слеза. Дыхание Андрея на ухе смещается чуть-чуть вправо и становится неровным. Из-за него трепещут волоски, выбившиеся из укладки. Он медленно, тайком, вдыхает через нос, словно пытается распробовать мой запах.

— Так, хватит, — вмешивается Алекс, и подходит, решительно разъединяет нас и отводит меня назад, к себе за спину, предпочитая говорить с Андреем лицом к лицу. — Что с машиной делать? Ментам не хочу звонить, а она мне нужна. Ты знаешь кого-нибудь, кто таким займется?

Андрей изучает его пустыми глазами и закуривает следующую сигарету.

— Я могу расстрелять бомбу.

Алекс смотрит с сомнением.

— А не рванет?

— Да не должна вроде.

— Вроде?

— Взрывчатка стабильна. Я когда воевал, мы так делали. Расстреливали бомбу, пока не разрушалась. Проще так обезвредить, но да, был случай, когда сдетонировала, а что?

— Так, ничего…

— Машину жалко? — Андрей затягивается, рассматривая моего мужа непонятными черными глазами. — Жизнь дороже. Постараюсь аккуратно. Если согласен, мне пристрелять надо.

— Давай.

Андрей лодочкой складывает ладони и дышит на пальцы. Еще несколько выдохов, он проводит руками по бедрам, стирая конденсат, и берет винтовку. Целится из глубины комнаты, приникнув худой щекой к гладкому прикладу. Я пячусь в коридор. Вовремя. Андрей производит несколько выстрелов, негромких, напоминающих хлопки. Во всем здании ни окон, ни дверей: звук раскатывается по помещениям.

Андрей опускает оружие и докуривает в несколько глубоких затяжек.

— Пойдем, — кивает он моему мужу.

Мужчины держатся уверенно, их сила успокаивает меня.

Они выходят, а я остаюсь. Сверху наблюдаю, как Андрей обсуждает что-то с Алексом, подбирает позицию с безопасного расстояния и ложится на асфальт за бетонным блоком. Алекс бегом возвращается к зданию. Раздается первый выстрел — пристрелочный или по цели, я не понимаю, но на всякий случай отхожу от окна.

— Ника! — в комнате появляется Алекс, хватает меня в охапку и выводит в коридор. — Отойди…

Голос на последнем слове скатывается до шепота. Он убирает волосы с моего лица. Мне так нравятся голубые глаза Алекса, что я тянусь и мы целуемся, пока снайпер внизу стреляет по бомбе.

— Я в твою машину больше не сяду, — шепчу я. — А если там еще взрывчатка? Под капотом или в салоне, или…

— Не переживай, он все проверит. Я хорошо заплачу.

Я рада, что есть человек, готовый сделать такую работу, хотя у меня не укладывается в голове, как. Насколько нужны деньги, чтобы так рисковать?

— И еще, куколка, — муж заглядывает мне в глаза. — Не приближайся к нему, ладно? Он в одиночке просидел долго.

— В каком смысле?

Алекс отвечает серьезно и тихо:

— В прямом.

По взгляду я понимаю, что ему не понравился наш тесный контакт.

— Он просто показал мне фото, — я тру холодные руки, пытаясь согреться.

Прекратив огонь, Андрей выходит из укрытия. Сверху хорошо видно, как он подходит к «мустангу» и, положив «винторез» на асфальт, лезет под машину. Он лежит на спине и тянется к тому, что осталось от коробки. Фонарик берет в зубы. Не торопясь, выкладывает фрагменты рядом с собой. Возится долго, осматривая днище. Затем обходит машину, изучает салон через окна, открывает пассажирскую дверь и продолжает осмотр, начиная с пола под сиденьем. Проверяет методично, зная, что делать. Тщательно все посмотрев, он влезает в салон и смотрит водительскую сторону: под педалями, руль, дверь изнутри. Андрей выбирается из «мустанга» и осторожно поднимает капот. Как долго… Я устала стоять, устала от зверского напряжения. Алекс обнимает меня, целует в холодную шею.

— Ты замерзла. Отдохни в машине Андрея, если хочешь. Я тебя провожу.

— Если можно, — прошу я.

В машине Андрея пахнет горько: дымом, табаком, еще чем-то непонятным. Тяжелый запах. Алекс заводит двигатель и оставляет меня одну. Я ежусь, кутаясь в пальто. Постепенно в салоне становится тепло. Я рассматриваю унылый осенний пейзаж, быстро становится скучно. Оглядываюсь. Открываю бардачок в поисках чего-нибудь интересного. Пачка сигарет. Зажигалка. Мятные леденцы. Права. Я беру пластиковый прямоугольник: с фотографии смотрит худое лицо Андрея с полуприкрытыми веками, имя совсем другое. Левые документы? Я возвращаю права обратно.

Ждать еще долго. Минуты текут, как пытка.

Когда Андрей отходит от «мустанга» на перекур, я выхожу из машины. Они с Алексом болтают на углу. Холодно, тянет обратно в теплый салон, но мне тоскливо одной — я бреду к ним. Горьковато пахнет дымом.

— Не торопись открывать дверь, садиться, — объясняет Андрей. — Проверь, загляни под машину. Дверь, педали, руль. Если что-то вызывает сомнения, лучше поменять тачку.

Они замолкают при моем приближении.

— Как ты, куколка? — Алекс крепко обнимает меня одной рукой и заглядывает в лицо, снисходительно улыбаясь. — Устала? Замерзла?

Щурясь, Андрей без особого выражения смотрит на меня. Я замечаю, как сильно у него дрожат руки. У него внимательные, но уставшие глаза. Доброжелательно-безразличный вид. Под ними он прячет непонятный надлом — это видно по взгляду, потерявшемуся где-то внутри. Может, в этом тюрьма виновата, а может что-то еще. Я отвожу глаза первой.

— Вероника, ты когда увидела фото, поняла, когда его сделали? — мягко спрашивает он.

Я вспоминаю потерянное лицо дочки в оптическом прицеле и сердце вновь разрывает звериная тоска.

— Недавно. Может быть, дни, недели…

— Значит, Захарова работа, — заключает он. — Интересно… Не знаю, что он хотел этим сказать, но машину я проверил, все чисто.

— Завести осталось, — усмехается Алекс.

— Я заведу, — предлагает Андрей, глядя в глаза.

У меня сердце колет. Ладно, тот студент… Андрей сам разминировал машину, знает про опасность и все равно готов туда лезть.

— Докурю только, — он несимметрично улыбается, показав зажатый между пальцами окурок. — Докурить даже перед расстрелом дают.

Он с удовольствием затягивается несколько последних раз — до фильтра курит, обжигая пальцы, и идет к «мустангу». Срывает фотографию Полины с лобового стекла и сминает в кулаке. Я не верю, что он сделает это, пока не садится в машину.

Каждую секунду жду взрыва. Андрей, судя по напряженному лицу, тоже. Сквозь дымку лобового стекла видно, как поехали губы, делая рот кривым. Он смотрит на нас, готовый повернуть ключ.

По этому взгляду я понимаю, почему он согласился. Андрей — полностью разрушенный человек. Ему нечего терять.