ГЛАВА 19

1994 год

Петька, надо отдать ему должное, привёз меня по названному адресу быстро и без происшествий. Немного играл на нервах тот факт, что Медведь теперь будет знать мой адрес, но соврать я не могла. По словам Миши меня будут тщательно проверять и врать смысла нет. Вернее, врать-то, как раз, придётся, но строго по схеме Басмача.

Вышла из машины и потопала к подъезду, краем глаза поглядывая на Петьку, что даже не думал уезжать. Ждёт. Наверное, хочет посмотреть, в какой квартире загорится свет. Это, конечно, хреново. Зачем Медведю знать, в какой квартире я живу? Разве что… Он захочет пожаловать в гости. Или же пришлёт своих шестерок, чтобы показали мне, что бывает, если отказать в близости такому крутому мужику. Пока шла до подъезда в голову лезли самые разные мысли и ни одной хорошей.

В подъезде затаилась у окна, немного постояла, ожидая, когда Петька уедет. Хорошо, что в подъезде темно и меня не видно. Он ждал минут пять, а потом, видимо, решил, что  мои окна выходят на другую сторону и уехал.

Машина сверкнула фарами, скрылась за углом, а я устало поползла домой. Вернее, в новую квартиру. Домом я пока называть её не могла. Домом я считала другое место… И хоть там живёт Верка, всё равно мне было хорошо. Потому что там был Миша. 

Открыла дверь и шагнула внутрь. Заперла дверь на два замка, стянула опостылевшую обувь. Отчего-то захотелось реветь белугой. Впервые в жизни я влипла в такое дерьмо и всё, что мне пришлось пережить до сегодняшнего дня казалось детским лепетом. В том смысле, что если Медведь пронюхает обо мне правду или хотя бы что-то заподозрит, он просто сотрёт меня с лица земли, словно и не было никогда девочки Кати.

— Как отдохнула? — голос из темноты и я заорала, как ошалелая. 

Прижав руку к груди, включила свет.

— Миша? Что ты здесь делаешь? — тяжело дыша прошла в гостиную, где на диване, закинув ногу на ногу, восседал Басмач.

— А что, по-твоему, я не могу прийти к своей воспитаннице в гости? — только сейчас обратила внимание, что он пьян вдрезину. 

Странно, мне таким его ещё не приходилось видеть.

— Я не твоя воспитанница. Я дочь учителей математики и физики, забыл? 

Басмачев фыркнул, покачал головой.

— Всё ещё дуешься на меня, да? А я, между прочим, волновался о тебе. Охрану приставил, чтобы Медведь тебя не… — рыкнул и, запустив пальцы в свои волосы. — А как подумаю, что всё равно ебать тебя будет, так у меня мозг плавится. Ты ж моя мелкая. Я же тебя для себя хотел… 

Он резко замолчал, видимо, догадавшись своей пьяной головой, что сболтнул лишнего, а я, казалось, потеряла челюсть.

Это что он такое говорит, а?

Меня для себя хотел оставить? Серьёзно? 

Сердце  сделало в груди кульбит и замерло в ожидании.

— И почему же передумал? Что-то пошло не так? — спросила холодным тоном, хотя на самом деле хотела броситься в его объятия.

Упасть перед ним на колени и молить, чтобы передумал. Чтобы оставил меня для себя, чтобы не отдавал Бероеву.

— Ты идеально подходишь на эту роль, — протянул задумчиво, запрокидывая голову и глядя на меня из-под полуопущенных ресниц. — Ты красавица у меня. Умная. Чистая.

Острым лезвием по сердцу его первая фраза, а от дальнейших признаний где-то внутри пробуждается радость.  Меня раздирает от жутко противоречивых чувств и хочется то ударить его, то вцепиться в его плечи и впиться губами в его губы.

— О чём тогда разговор? — всё так же строю из себя снежную королеву, хотя самообладания осталось мало. Ещё немного и сорвусь.

— Иди сюда, — похлопал по дивану, как, в общем-то, делает всегда, но в этот раз почему-то выбесило.

Я что ему, собачка, что ли?

Но молча подошла, села рядом, не осмеливаясь взглянуть в его льдистые глаза.

— Считаешь меня ублюдком, да? Ненавидишь за то, что так с тобой поступил?

— Нет, — и я не врала. 

Я и правда не ненавидела его, хотя должна была. Просто не могла. Та наивная девочка во мне, что так беззаветно его любит не даст и рта открыть. Она больная. Фанатичка. Она уничтожит любого, кто посмеет в чём-нибудь его обвинить. Ведь для неё он самый важный человек во всём мире.

— А знаешь, я ведь сегодня чуть не сдох когда увидел, какую красивую девочку отдаю врагу. Как представлю, что руками своими будет тебя лапать, так херово становится. А ты? Тебе понравилось с Медведем? Пацаны сказали, ты довольная была, улыбалась ему, — и руку мне на плечи кладёт, сжимает с каждым словом сильнее, до боли.

— Ты чего? — хрипло, с надрывом. Понимаю, что он сейчас не в себе и страх вдруг сковывает — не шевельнуться.

— А как ты думаешь? — улыбается в своём стиле, дерзко, нахально.

Берёт меня за подбородок второй рукой и приподняв моё лицо, склоняется к губам. Сглатывает, словно еле сдерживается. А я умоляю высшие силы продлить его шизу и пусть он сейчас хоть трижды пьян и не соображает, что делает, мне плевать. Я не стану его останавливать. Потому что не хочу, чтобы останавливался.

— Может мне тебя трахнуть, а? — от его голоса трусы тут же промокают насквозь и я хочу закричать ему в лицо, что, да, я согласна. Согласна на всё, что бы он не предложил. — А Медведю  потом скажешь, что нечаянно вышло. На выпускном, к примеру. Вы ж, бабы, умеете красиво мозги пудрить. 

Я отшатнулась, как от удара. 

Как он может? Вот так вот почти в любви признаться и вдруг тут же с небес сбросить на землю? Больно. Ужасно больно от его слов и действий.

— Отпусти! — нахожу в себе силы, чтобы заупрямиться, пытаюсь оттолкнуть, но Басмач уже не соображает, что делает.

Опрокидывает  меня на диван, нависает сверху.

— Не смей мне перечить! — рычит в губы и впивается в них диким поцелуем.

Пыталась его оттолкнуть и даже слегка царапнула по руке, но что ему мои потуги жалкие? Он даже не замечал моего сопротивления, словно мошка мелкая под ним барахтается. А я боролась не столько с ним, сколько с собой. С той больной девочкой, маленькой, глупой беспризорницей, что возомнила о себе хрен знает что и считает Басмачева своим по праву. По праву, которое сама себе дала. Она была готова сдаться ему без боя. Она хотела видеть его победу, чувствовать её. Быть поражённой хотела.

Миша схватил меня за запястья, пока губами терзал мои губы, кусал их, сминал. Так жадно и горячо, что я задыхалась. От тяжести его тела не могла пошевелиться и только жалобно постанывала, умоляя отпустить в перерывах между поцелуями. А он рычал мне в лицо, что я его. Что сделает меня своей и плевать он хотел на Медведя.

Резко, немного больно стаскивал с меня одежду, а я задыхалась от противоречивых чувств. Хотела его и боялась одновременно. Просила остановиться и обнимала впиваясь в его твёрдую кожу ногтями.

И вдруг всё прекратилось. Он отпрянул, оставляя меня одну, замерзать и гореть в этом диком пламени.

— Ты что? — пошевелила пересохшими губами.

— Бля… — он схватился за голову, резко поднялся с дивана. — Какого хрена? — спросил явно не у меня и быстрыми шагами пошёл на кухню.

Там в холодильнике стояла бутылка коньяка, которую он откупорил и пришёл с ней обратно.

— Ничего не было, поняла? — рыкнул на меня, отпил прямо с горла и поставил бутылку на журнальный столик. Громко, раздражённо. — Поняла меня?

А в глазах огонь горит, что говорит о его чувствах и ощущениях сейчас ничем не хуже, чем стояк, которого даже грубая ткань джинсов не скрывает.

Внезапно я почувствовала вкус власти. Не тот жалкий триумф, когда какой-нибудь ущемленный коммерс отстёгивал нам с Черепом пачки бабла. А самый настоящий, насыщенный вкус, немного горьковат, от того, кто, наконец, обратил на меня внимание, но тем и сладок.

Усмехнулась. Хитро, коварно. Хоть и потряхивало ещё от его откровенных прикосновений, и горели губы от поцелуев, и лицо пылало от его жёсткой щетины.

— Чего не было? Того, что ты ревнуешь не было? Или того, что ты хочешь меня? — едко, с насмешкой.

Скорее всего, я пожалею об этом… Но так невероятно сладка моя маленькая месть. За всё то время, что я сходила по нему с ума, а он лишь делал вид, что меня не существует. За то, что Бероеву меня отдаёт своими же руками. А теперь дрожат они, руки его… От желания ко мне дрожат. Как давно он хочет меня? Как сильно? Как удавалось всё это скрывать столько времени?

И горячей волной эйфории меня уносит куда-то за пределы сознания. Словно с ума сошла или под дозой героина.

— Заткнись! — рявкает на меня, часто дыша и снова хватает бутылку. — Не было ничего и быть не могло!

— Можешь убеждать себя сколько хочешь, — фыркнула, побеждённо улыбаясь. — Только от этого не станет легче.

Он диким зверем ко мне приближается, тихо, но быстро. Хватает за волосы и дёргает на себя.

— Я сказал, ничего не было, — каждое слово отрывисто, зло и опасно тихо. — Ты меня услышала?

— Да, — не перестаю улыбаться, ведь мы оба понимаем, что он проиграл.

Показал мне то, что у него внутри. Оно живёт в нём, пожирает его всё время, каждый день, каждую минуту. Как меня. Это заразная болезнь. Вирус, что истязает душу. И пути обратно нет. Мы знаем это.

— Вот и отлично, — отпускает меня и, отхлебнув из бутылки, впихивает мне её в руки. — Спокойной ночи.

Басмач уходит, громко хлопнув дверью, а я начинаю смеяться. Тихо, громче, ещё громче. А через минуту хохочу, как ненормальная.

Теперь мне не больно. Теперь мне хорошо. Потому что он чувствует то же самое, что и я. Потому что горит в том же огне и корчится от жутких ожогов вместе со мной. И что бы он не говорил, я почувствовала это, заглянула за ту ширму равнодушия, которой он закрывается, прячется от всех.

Пригубила коньяк, провела языком по горлышку, слизывая горькую жидкость, там, где были его губы. Закрыла глаза, вспоминая, как крепко сжимал меня в своих звериных объятиях и рука сама потянулась вниз. Под бельё. Коснулась себя и закусила губу от дикого удовольствия. Словно его пальцы там, сильные и длинные. Ласкают бугорок клитора, размазывая влагу и ныряют глубже, внутрь.

Словно со стороны слышу свой стон и выгибаюсь ему навстречу… Не ему. Моей фантазии. Только теперь она не кажется выдумкой, несбыточной мечтой. Теперь она настоящая. Как я, как мои ощущения от его жадных, собственнических прикосновений.

Уснула прямо на диване, в порванной одежде, с бутылкой коньяка в руке. И видела сон, где Миша вёл меня за руку за собой. Я шла за ним и знала, что не причинит мне вреда… Верила ему и крепко сжимала его пальцы. А потом вдруг поняла, что ведёт меня за собой не он…

— Теперь ты моя, — улыбнулся Иван оскалом хищника, подхватил меня на руки и потащил к чёрному джипу.

— Отпусти! Не хочу с тобой, отпусти! — кричала, отбиваясь, но он лишь смеялся. — Миша! Мишенька, спаси меня!

Только Миши не было уже нигде… Я срывала голос, вопила в пустоту, но меня никто не слышал. Лишь тихий смех Медведя и мои руки, на которых вдруг появились верёвки. Они крепко опутывали мои запястья и жгли кожу огнём.

— Моя…