ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ 1

1995 год

Михаил Басмачёв

— Привет, кроха, — взяв на руки дочь, впервые свободно вдохнул. Не так, как обычно, кусками хватая жизнь, а полной грудью. Там же, в груди, что-то больно трепыхнулось и заныло. Странное ощущение. Дикое и непривычное. И в глазах щиплет…

Он не ощущал этого, когда родился сын. Ну, да, был рад. Очень. Даже счастлив. Но чтобы вот так… Чтобы до слёз… Нет. С появлением на свет дочери внутри что-то перевернулось. Как будто только сейчас начал чувствовать вкус жизни. Настоящей жизни. Когда по утрам хочется просыпаться и видеть свою семью.

— Почему она такая маленькая? С ней всё нормально? — спросил у Кати, а та засмеялась.

— Ну ты дремучий, Басмачёв! Она же вчера только родилась!

Да, действительно… Он уже и позабыл, как оно, держать на руках своего новорождённого малыша. Это как искупаться в святом ручье, смыв с себя все грехи и заново увидев мир. Непередаваемое ощущение.

Наверное, стоило совершить столько ошибок, чтобы сейчас вот так вот держать в своих руках дочь и смотреть в её светлые глаза. Наверное.

Он никогда не был правильным человеком. Всегда считал, что правильным был отец. А оказалось… То, что оказалось. Никто не идеален, но одни заслуживают счастья, а другие — нет. И он считал, что не заслуживает. Что хорошего он сделал за все годы своей жизни?

Пригрел маленькую беспризорницу в надежде, что она когда-нибудь пригодится. Пожалуй, на этом добрые дела заканчиваются. Да и тот случай — чистой воды эгоизм. Он никогда не отрицал своей сущности и не притворялся хорошим. Он никого не обманывал на счёт себя и всегда говорил правду о своих намерениях. Ну, почти.

И всегда шёл напролом к своей цели. Пусть она хоть трижды была чёрной, как, к примеру, месть своему брату, о родстве с которым даже не догадывался. А стоило ли мстить? Столько судеб сломать и всё ради чего? Ради ебучей вендетты, что оказалась такой бессмысленной.

Но жизнь вносит свои коррективы и вдруг планы, которые вынашивал годами летят в преисподнюю. Потому что нихрена люди не хозяева жизни, с чем он спорил до последнего. Зубами вгрызался в свою призрачную ненависть и ею же жил. Она по венам текла, вместо крови.

Ровно до того момента, когда влюбился в эту чистую девочку. До того, как понял, что не отдаст её никому,  даже ради своей цели. Пусть хоть мир рухнет — не отдаст.

До того, как осознал, что хочет видеть её матерью своих детей. До того, как понял, что лучше лишит её жизни сам, чем позволит это сделать кому-то другому.

А потом оглянулся назад и не увидел ничего хорошего, хотя всегда считал, что жизнь удалась, ведь у него есть семья, деньги и власть. Что ещё нужно? Ну разве только расправиться с врагами.

Слепой идиот.

Он потерял свою власть, когда впервые посмотрел на строптивую, юную беспризорницу, как на женщину. И медленно, по накатанной шел ко дну, захлебываясь своими наитупейшими мечтами отомстить тому, на месте  кого поступил бы точно так же.

Он не дарит цветов, не гуляет с Катей под звёздами и не клянётся ей в вечной любви. Это глупо, потому что вечного не бывает ничего.  Он вряд ли когда-нибудь исправится и станет таким, о каком мечтают бабы. И любит он по-своему. Не так, как хотелось бы самой Кате. Его любовь жестокая, ледяная и злая. Он мудак и это навсегда. Но теперь он счастливый мудак.

Так за что же ему это счастье? Или это намёк на то, что пора что-то менять?

И в последнее время он всё чаще задумывается об этом. С Верой всё шло по принципу «так надо». Надо рожать детей, надо содержать семью. Раз уж женился из мести и гонора. Надо появляться дома хотя бы раз в неделю и трахать жену. Такие непреложные истины.

С Катей всё стало по другому. Он рвался к ней. Всё чаще хотел её видеть и ехала крыша от того, что стало мало её. Как героина. Когда повышаешь дозу с каждым днём, но хочется большего и ты знаешь, что уже не спрыгнуть с этой иглы, она пронзила тебя полностью. В конце концов, маленькая беспризорница добилась своего. Он больше не жил с Верой, лишь регулярно навещал сына. Верка первое время истерила, пыталась узнать, где и с кем он пропадает, хотя, в принципе, давно знала ответ.

И вот теперь, когда впервые взял на руки дочь, понял, чего хочет на самом деле. И что должен делать.

— Я с Веркой развожусь, Кать, — поднял взгляд на неё, уставшую, замученную тяжёлыми родами. — Выйдешь за меня замуж?

Другая, наверное, просто послала бы его на хер за такое предложение руки и сердца. Другая. Но не Катя. 

— А Илюша?

— А что Илюша? Не ты ли говорила, что ему плевать на ком я женат?

— Тогда он был ещё маленький… А сейчас всё понимает уже.

— Я не понял, ты не хочешь за меня замуж?

 Она усмехнулась, только безрадостно как-то.

— Я хочу, Миш. Ты же знаешь, что очень хочу. Просто… Я сама сейчас мамой стала и начинаю многое понимать. Нет, ты не думай, я всё так же ненавижу твою курицу, но Илюша… Он ведь ребёнок, ему тяжело будет это принять.

А она повзрослела. Поубавилось эгоизма, стало больше мозгов. Его девочка.

— Помнишь, что я тебе сказал когда-то? Тебе не сбежать, Кать. Ты моя теперь, — коснулся губами лба спящей папкиной дочери и передал мелкую Кате. — Как из роддома вас заберу, поженимся.

Он испоганил не мало жизней. Но раз уж остался в живых и получил от кого-то свыше такой подарок… Не это ли возможность стать другим человеком, хотя бы наполовину?

ЭПИЛОГ 2

Иван Бероев

Она сидела у окна и даже не повернулась, когда он вошёл. Дверь с хлопком закрылась, а Иван присел на её скрипучую койку. Огляделся вокруг, сердце сжалось от жуткой тоски. Знал ли он когда-то, как закончится его любовь? В тошнотворно белых стенах, выбеленных известняком.

— Здравствуй, Марина.

Её плечи чуть вздрогнули, напряглись. Стиснула пальцами край подоконника и тихо выдохнула. Каждый раз так. Боится, дрожит, но радуется его приходу, как полоумная.

— Мне сказали, ты себя начала хорошо вести, даже питаешься нормально. 

— Да.

— Умница. Забастовки нам ни к чему, правда? — встал, сделал пару шагов и остановился прямо у неё за спиной. — Видишь, нам всего-то понадобилось несколько лет. И ты поумнела, — тихо шептал ей на ухо, крепко, почти до боли, прижимая к себе за талию. — Только вот мне, похоже, пора снимать в этом заведении соседнюю койку. Почему я до сих пор не излечился, а, Мариш? За что ты со мной это сделала?

Она медленно повернулась к нему, не смея посмотреть в глаза. Никогда не смотрит. Шрамы уже затянулись, теперь они выглядели не так ужасно, как первое время, вот только Медведю от этого не легче. Она всё так же красива для него снаружи и уродлива внутри. Предательница. Грязная шлюха, лишившая его сердца.

— Прости меня, Вань. Прости, — лбом в его грудь упёрлась,  заплакала. И это он уже видел не раз.

 Оторвал её от себя, за подбородок лицо приподнял, но она не смотрит в глаза, прячет их, дрянь. 

— Как мне это сделать, Маринка? Ты же душу из меня выдрала. Чем прощать? Смотри на меня, — сдавливает её лицо обеими ладонями, но её глаза по-прежнему закрыты. — Посмотри на меня, сука! — бьёт наотмашь и снова подхватывает. — Смотри, сказал! Смотри, тварь, что ты сделала со мной! Меня нет! Я сдох в тот день, когда узнал, что ты с другим трахаешься!

— Вань… — пытается вырваться из его рук, плачет, а у него в груди словно кол проворачивают, так адски больно.

— Посмотри, что со мной стало! Это похуже твоих шрамов и белых стен палаты! Это ад кромешный! Я в нём изо дня в день горю! И о тебе думаю! Каждую минуту вижу тебя! И простить нихуя не могу! Потому что нельзя прощать предателей! Их убивать надо! Может мне тебя убить? А, Мариш? Может тогда отпустит? А что, я ведь отца своего грохнул и стало легче! — глаза безумные свои, наконец, подняла на него, а Медведя чуть удар не хватил от этого взгляда. 

— Если ты не хочешь меня прощать, зачем приходишь каждую неделю? Зачем мучаешь меня? Почему не отпускаешь, Вань? Убей. Избавь от мучений нас обоих, — руку за его спину заводит, под курткой нащупывает ствол, вытаскивает. — Давай, Ванечка, убей предательницу,  — губами своими блядскими шепчет и в руку его пистолет вкладывает. — Давай… Сейчас, Вань. Освободи нас, — палец его на курок кладёт и к виску своему приставляет. — Нажми на него. Я не могу так больше. Не выдержу. Каждый день я просыпаюсь и встаю лишь с мыслями, что скоро наступит воскресенье, ты придёшь и сделаешь это… Отпустишь меня, наконец, или с собой заберёшь. А ты приходишь, мучаешь меня и уходишь. И так который год? Я ведь скоро действительно свихнусь. Такой же сумасшедшей как ты стану. Избавь меня от этого, прошу. Ванечка, — рукой прохладной щеки его касается, его слёзы утирает, а свои по бледным щекам текут, капают на платье.

И запах её окутывает, пьянит и кружит голову больную.

— Я же жениться на тебе хотел. Так любил, что ничего и никого, кроме тебя не видел.  Я детей хотел. И до сих пор ни с одной не смог построить то, что ты разрушила. Я пытался, правда. Изо всех сил старался. Но так и не вышло нихрена. На них смотрю, а вижу тебя. Как под Басмачём лежишь… — рвано выдохнул, ствол на тумбочку положил, а она разочарованно застонала. — Даже грохнуть тебя не могу. А если однажды и получится… Сам жить не буду. За тобой и туда уйду. Что мне делать, Мариш? Скажи мне, что? Как из этой ямы выбраться? Я сына очень хочу, Марин. Или дочь. Неважно. Просто ребёнка хочу. И женщину верную рядом. Чтобы любила меня, вот такого вот урода. Я к мелким хожу в детдом… Ты знаешь они какие? — усмехнулся, склонился к её губам. Они не такие, как мы с тобой. Они чистые, наивные, добрые. Немного обозлённые на жизнь, голодные, но в них нет яда, которым мы пропитаны, — коснулся её губ и дрожь всего пробила. — Я бы ни за что своего сына не предал. Никогда, Мариш.

А она к губам его тянется, жадно своими хватает, словно это для неё жизненно необходимо.

— Хочешь, я рожу тебе? Хочешь? Только прости меня, Вань. Я всё жду тебя, жду… А ты никак не можешь забыть… Я ошиблась, Вань, прости же меня…

Закрыв глаза, тряхнул головой. Снова это наваждение больное. Снова она играет им, а он и рад обманываться. А если не врёт? Ведь любила же она когда-то… Любила ведь?

В дверь постучал Сенька, чем и нарушил его раздумья. И хорошо, что нарушил. Потому что, еще немного, и Медведь не выдержит. Снова спасует перед этой сучкой.

— Да!

— Дядь Вань, вы напомнить просили, в восемь «стрела», — парень кинул быстрый взгляд на Марину, а та отвернулась.

— Иди в машину, сейчас приду.

Дверь за пацаном закрылась, а Иван снова к ней подошёл. Как магнитом тянет и нет противоядия от этой отравы.

— А если, допустим, я окончательно рехнусь и заберу тебя, что тогда, Мариш? Всадишь мне в спину нож или пристрелишь, пока буду спать? Как мне верить тебе?

Марина обняла себя руками, в пол уставилась. 

—  То-то же. До следующего воскресенья, Маринка. Если Бог даст. Фрукты и шоколад тебе санитары принесут. Если захочешь чего-нибудь им скажи. Как всегда.

Закрыв за собой дверь, дёрнулся, как от разряда тока. Её тихий плач был слышен ему даже на расстоянии и рвал  душу в клочья, похлеще зверя лютого. Но вернуть её, забыв всё, что эта сучка сделала… Выше его сил. Нельзя прощать такое. Никому и никогда.

— Дядь Вань? Вы опять Марину там оставили, да? Зачем? Однажды ведь вспомните, сколько лет себя лишали всего, а поздно будет уже…

К Сеньке прикипел, как к родному сыну, потому и спускал ему многое с рук. Только с ним сюда и ездил.

— На дорогу смотри. И по имени только я её называю.

— Дядь Вань, да заберите вы её отсюда. Каждое воскресенье же ездите, вот так вот мучаетесь. Может ну его, прошлое это?

— Ты если сейчас не заткнёшься, самого туда отправлю, — и на автомате полез ствол поправить. — Твою мать! Тормози! Тормози, сказал!

В её палату влетел, как бешеный и тут же замер, вытянув вперёд руки.

— Не смей! Слышишь меня, Марин?! Опусти его!

Она держала дуло у своего виска и улыбалась ему так, как когда-то. Давно. Когда они ещё любили и были любимыми. Когда умели мечтать. 

— Я просто освобожу нас. Ты ведь не заберешь меня никогда. Ты запер меня здесь и теперь приходишь любоваться своей израненной птицей, которая больше никогда не улетит. И ты никогда мне не поверишь, сколько бы я не клялась в своей преданности. Я не виню тебя ни в чём, Ванечка. Я сама всё разрушила. Но позволь мне уйти, раз больше не хочешь…

— Заткнись, блядь! Замолчи! — упав перед ней на колени, протянул руку. — Маринка… Отдай мне его. Клянусь, что прямо сейчас заберу тебя. Отдай.

Марина опустилась на пол рядом, возвращая ему пистолет.

— Научи меня снова летать.

*****

ЭПИЛОГ 3

Катя

— Смотри, папа приехал! — уж не знаю, кто больше радовался приходу Миши, я или дочь.

Когда он возвращался домой,  бежала встречать его с нашей крошкой на руках, а Басмачёв смеялся и обещал отправить меня в ясли. Улыбка исчезла, когда из машины вылез малыш. Он забежал за спину отца и робко выглянул из своего временного укрытия.

— Илюшка… Смотри, Машка, братик твой приехал. 

Илья подрос. Теперь он был не таким упитанным и всё больше становился похожим на Мишу. 

— Привет, — помахала мальчишке, а Басмачёв взял его за руку и направился к нам. — Узнаешь меня?  — состроила смешную моську, как делала, когда играла с ним, совсем крошечным. Ему веселили мои рожицы. Но детская память коротка и совершенно ясно, что он давно позабыл девочку Катю, жившую когда-то в их доме.

— Он с нами теперь жить будет. Верка сбежала. Украла у меня деньги и свалила, — Мишка выругался себе под нос, подтолкнул ко мне сына. — Познакомься со своей сестрой, Илюх.

Эта новость стала для меня шоком. Нет, всем, конечно, известно, кто такая Верка и чем она дышит. Но такого даже я от неё не ожидала. Теперь, когда сама стала матерью, для меня самым родным человечком стала моя Машенька и я просто не представляла, как можно бросить на произвол судьбы кусочек себя, плод своей любви. Немыслимо просто. Впрочем, я столько всего видела в этой жизни, что удивляться особо нечему.

— Ну и ладно, — улыбнулась мальчику, взяла его за руку. — У нас дом большой, места всем хватит.

И любви тоже.

Илья поднял на меня взгляд серых, холодных глаз, чуть сжал своими пальчиками мои.

— Меня мама бросила. А ты не бросишь?

Внутри всё оборвалось и сердце облилось кровью. Глядя на этого пацанёнка, я вдруг увидела себя. Брошенную, маленькую, испуганную. Мишка нервно закурил, ободряюще сжал плечо Илюши.

— Я не брошу. Пойдём в дом, у меня для тебя есть очень хорошая книжка.

А спустя полчаса Илюша с интересом разглядывал обложку «Приключений Оливера Твиста», которую когда-то подарил мне его отец.

— А ты научишь меня читать?

— Обязательно. Я всему тебя научу.

Конец