Глава 12

Я неловко киваю, полностью дезориентированная его близостью, жаром тела, терпким ароматом парфюма и пронизывающим взглядом, под которым плавятся мои внутренности. Он действует на меня, как наркотик, лишая собственной воли. И меня это до ужаса пугает. Интуиция кричит, что Островский ведёт игру.

Извращённую и изощренную.

— Ну, допустим, — приподнимаю подбородок выше, силясь собрать остатки гордости, а заодно и волю в кулак, — неужели, мистер Грей, вы хотите показать мне свою красную комнату?

Смешинки, заискрившиеся в его голубых глазах, выдают, что он мгновенно уловил отсылку к скандальному персонажу.

На порочных губах Артёма расплывается новая улыбка. От неё мне хочется забрать свои слова обратно, потому что, похоже, я только что подкинула мужу идею о том, как меня истязать.

Артём медленно ведёт кожу ремня ниже, обрисовывая контур выступающих ключиц. И не сводя с меня глаз, касается затвердевшего соска. Такое простое движение, но меня будто током прошивает.

Грудь наливается тяжестью от непрошеного возбуждения. От самой ситуации. Я не понимаю, почему меня так заводит, что я стою в одном белье перед полностью одетым мужчиной. Который потрудился лишь снять с себя ремень.

— Любишь, когда тебя шлёпают, Пустышка? — голос Артёма становится бархатистым, низким, проникая под кожу.

Он наклоняется ко мне ближе, вдыхая запах у изгиба шеи. Меня это жутко смущает, потому что после попытки бегства я взмокла. Ощущаю себя загнанной лошадью в мыле.

Отстраняюсь, почему-то страшась показаться ему омерзительной. Но его взгляд из колюще-режущего вдруг становится задумчивым и почти тёплым.

— Люблю, когда меня уважают, — смело сообщаю первое, что приходит на ум. А сейчас доставка серого вещества явно заторможена из-за гормональных пробок. Тело бунтует, не позволяя моему организму нормально функционировать.

Островский хмыкает. Будто его крайне забавляет мой ответ. Он снова очерчивает кожей ремня сосок, слегка надавливая, отчего у меня перехватывает дыхание. Приходится прилагать максимум усилий, чтобы не попросить его о чём-то большем. Это было бы слишком лёгкой победой для него.

Я его хочу.

Но не так.

— А мне отчего-то кажется, что тебе нравится быть униженной, — Артём вновь приближает ко мне лицо, едва не касаясь своим носом моего. И одновременно с этим я ощущаю, как ремень скользит ниже по моему телу, направляясь к голому животу, судорожно подрагивающему от прерывистого дыхания.

Ремень останавливается на границе белых кружевных трусиков, через которые просвечивается моя интимная прическа. Что ж, положа руку на сердце, я подготовилась, сходила на эпиляцию. Сама не знаю зачем.

Тёмные кудряшки отчётливо видны, и я пытаюсь сообразить, понравится ли эта «причёска» Артёму или он высмеет меня. Мой взгляд невольно опускается вниз. Нас разделяет друг от друга всего один шаг. Но я отчётливо вижу, как под идеально сидящими на его бёдрах брюками проступает внушительный бугор.

Честное слово, не знаю, почему эта мысль пришла в мою голову, но будь он голым, наверное, этот бугор мог бы стать нашим связующим мостом. Эта фантазия меня невольно веселит.

У него на меня стоит.

Неужели я его возбуждаю?

Впрочем, ему двадцать два. Возможно, его возбуждает даже пушистая шкурка персика, напоминающая женские ягодицы.

Артём продолжает водить кожей ремня по моему животу, чертя на нём замысловатые узоры. От возбуждения мне нестерпимо хочется потереть бёдра друг о друга. Но я стараюсь держать себя в руках. И в трусах.

Островский делает шаг ко мне. Я отступаю, обнаруживая за спиной стену. И с облегчением выдыхаю. Её холод немного отрезвляет мой разум.

— Глупости. Только в больных мужских фантазиях женщинам такое нравится, — очередная порция серого вещества протискивается в моей голове, с трудом формируясь в слова.

— Думаешь? — с почти серьёзным видом уточняет Артём, водя ремнём ниже, по узорам кружева моего белья.

— Конечно, — с трудом сглатываю слюну, постыдно осознавая, что если дело дойдёт до секса, я просто не смогу сопротивляться. Не захочу.

Потому что мне вдруг нестерпимо хочется ощутить его внутри. Узнать, каково это — быть одним целым с мужчиной. Ощущать его жар и гладкость. Стать для него необходимой.

— Боюсь, Пустышка, твоя гипотеза требует проверки, — поднимает наконец на меня свои почти чёрные из-за расширившегося зрачка глаза.

В его лице больше не читается насмешка. Лишь заинтересованность учёного, который хочет проверить, верно ли он решил арифметическое уравнение.

— К-какой? — запинаясь, интересуюсь, совершенно потеряв нить диалога.

Упругая кожа сложенного ремня опускается ниже, обозначая то местечко, где под бельём спрятаны клитор и губки.

Мои глаза расширяются от этой странной ласки. Островский подходит ближе, заполняя собой всё окружающее пространство.

— Если ты потекла, значит, тебе нравится, когда тебя унижают, — его слова звучат как приговор. И как очередная пощёчина, призванная поставить меня на место. А место это, очевидно, у ног моего супруга.

Мне жутко не хочется признавать своё возбуждение.

Это будет действительно унизительным.

— Но ты же честная девочка. Позволишь мне убедиться, — в его глазах алчный блеск играет в прятки с животным любопытством, — или сразу сдашься?

Губы пересыхают. Жаль, что только те, что на лице. Внизу я настолько влажная, что ощущаю, как течёт по бедру сквозь трусики. Просто фабрика по производству природного лубриканта. Никогда раньше ничего подобного за собой не замечала.

Но отказаться значит сразу проиграть. Без вариантов.

А может, мне просто хочется увидеть его реакцию.

Моё острое желание для него что-то значит?

— Не сдамся, — отрицательно качаю головой, ощущая, как воздух вокруг тоже становится тягучим и густым.

Стоит мне это произнести, как кожа ремня оказывается у меня между ног, задевая клитор и скользя по губам. Внизу влажно и горячо. Я буквально ощущаю тот жар, что сейчас пылает в моих трусиках. Им можно обогреть весь дом в начале весны.

Островский с нескрываемым интересом следит за тем, как его ремень пропадает у меня между ног и появляется вновь. Мне жутко хочется большей тактильности. Я готова тереться промежностью уже об самого Артёма, лишь бы получить больше прикосновений, больше давления на клитор.

Тянущая боль внизу живота с каждым движением ремня становится всё более невыносимой.

До моего сознания доносится чей-то жалобный всхлип. И я с ужасом осознаю, что этот неприличный звук — плод моих губ.

— Смотри, ты такая мокрая, что мне придётся сдавать ремень в химчистку, — тихим, ласкающим тоном замечает Артём, прерывая эту дикую ласку.

Он поднимает кожу к моему лицу, заглядывая в глаза и демонстрируя, что его орудие пыток действительно блестит от моей влаги.

— Если оближешь его, я позволю тебе кончить.