Глава 11

— Я тебе не вещь, — процедила сквозь зубы, сожалея, что не имею таких же острых клыков, как у его пёсиков. Желание вгрызться в яремную вену Островского пульсировало во мне с такой силой, что мутило разум.

— Называй это как хочешь. Но ты моя жена. И отныне принадлежишь мне. Ты — моя, запомни, — изрёк с каким-то странным довольством. Совершенно необъяснимым.

От его слов внутри меня всё восстало. Хотелось немедленно доказать ему, как жестоко он ошибается. Наглядно продемонстрировать ему, что я могу уйти из этого дома прямо сейчас…

Но рациональная часть меня прекрасно понимает, чем на самом деле может закончиться мой побег. Меня вернут обратно. Силой. Выпустят ли потом из этого особняка — большой вопрос.

Поэтому лучше всё спланировать. И не поддаваться той горячке, что нахлынула на меня после подслушанного разговора.

Но всё же слова Островского резонировали с его поведением. Я принадлежу ему, но при этом ему совершенно не нужна?

Странный он. Или это просто игра?

— Хорошо, — киваю, силясь придать себе невозмутимый вид, — но ты поклянёшься, что не прикоснёшься ко мне.

Как же бесит этот его насмешливый взгляд. Будто в нашей вселенной и во всех остальных — я последняя девушка, которая способна вызвать в нём желание.

— Думаешь, у тебя есть возможность диктовать мне условия, Пустышка?

Его взгляд скользнул по моему лицу, растрёпанным волосам, по мокрому, грязному свадебному платью. Словно весь мой облик кричит о моём незавидном положении.

— Я тебя не знаю, — пожимаю плечами с деланым равнодушием. — Может, тебе нравится брать силой то, что тебе не дают по доброй воле.

Знаю, что дёргаю тигра за усы, но желание узнать ответ на этот вопрос перевешивает инстинкт самосохранения. Наверное, следовало бы вести себя смиренно. Притвориться послушной девочкой и вынести приготовленную мне кару. Но мой непослушный язык работает быстрее разума.

В глазах Артёма загорается недобрый огонёк.

— Будем считать мой ответ — жестом доброй воли. Эти руки тебя не коснутся. — Поднимает ладони вверх, словно демонстрируя свои честные намерения. Которым я не верю. — А теперь — вперёд.

Островский отходит, удобно устраиваясь в кресле, явно рассчитывая насладиться шоу.

Невольно сканирую его позу. Колени широко разведены. Чёрные дизайнерские брюки свадебного костюма обтягивают мускулистые бёдра, как и белоснежная рубашка — широкие плечи. Мой взгляд против воли устремляется к его ширинке, и я ловлю себя на мысли, что мне тоже стало… любопытно.

Что там под одеждой?

Как выглядит его кожа?

Какая она на ощупь?

Каково это — прикоснуться к ней губами?

Она везде такая золотистая, как его лицо и руки?

Безжалостное воображение подкинуло вид его белой голой задницы и загорелых ног, отчего губы непроизвольно кривятся в усмешке.

Хотя с него станется подставлять свои булочки солнцу для равномерного загара.

— Что нужно снять? — уточняю, припоминая, что под платьем у меня тонкое бельё и чулки. Всё белоснежное, как и положено невинной девушке.

Я никогда не представляла себя девицей, мечтающей о браке. И не связывала штамп в паспорте с чувствами к человеку. Но всё же была уверена: если когда-нибудь выйду замуж, то по любви. Если она существует.

И тонкие кружевные трусики тоже сниму перед человеком, который меня любит. А не тем, для которого моё оголение всего лишь забава. А я — смешная игрушка, которой можно помыкать и проверять на прочность, ожидая момента, когда она сломается.

Именно это делал со мной Артём.

— Всё, — последовал равнодушный ответ.

От этого слова меня мелко затрясло. Сердце забилось где-то в горле.

Держись, Ди. Он не стоит твоих слёз.

Что бы он там себе ни думал, я сильная.

Завожу руки за спину, нащупываю шнуровку от корсета и успешно развязываю узел.

Хотел цирковое представление — получай.

Корсет ослаб, но я всё равно с трудом стягиваю его с себя вместе с грязной юбкой.

На мне осталось кружевное бельё и чулки. Местами порванные, испачканные. Если бы это была игра на раздевание, то я в первую очередь сняла бы их, а потом лифчик и трусики.

Прохладный воздух касается обнажённых участков кожи, вызывая мурашки. Или это от взгляда моего мужа?

— Теперь ты, — выпячиваю подбородок вперёд.

— Что, прости? — делано удивляется.

— Хочу посмотреть, что всучил мне мой па, — парирую, копируя его интонацию.

Взгляд Артёма скользит по мне медленно, изучающе — от затылка до кончиков пальцев ног и обратно. Кожа загорается под этим взглядом, будто он прикасается ко мне физически.

Он выглядит так, словно ему вдруг интересно, что же творится в моей голове.

Островский поднимается с кресла, подходя ближе. Давая мне возможность вновь почувствовать его запах. Цитрусы, кофе, табак и злость.

Я замираю, следя за каждым его движением, как кролик за удавом. Не представляя, чего от него ожидать. Обходит меня по кругу, разглядывая своё приобретение со всех сторон, как статуэтку на аукционе.

Остановившись напротив и не отрывая от меня глаз, медленно берётся за пряжку ремня.

Простое движение, но я оказываюсь им загипнотизирована.

Я вижу, как его пальцы, увитые венами, вытаскивают кожаную полосу ремня из шлёвок брюк. Моё дыхание становится глубже, щёки пылают. И я толком не понимаю от чего. От жара его тела, что сейчас находится так близко? От его тёмного взгляда, пробирающегося под тонкое кружево?

Длинный ремень вытягивается на всю длину. Но кое-что во взгляде Артёма заставляет мои мысли, ставшие вязкими и тягучими, как расплавленная карамель, — спотыкаться.

В его глазах читается алчный азарт игрока, сделавшего большую ставку и предвкушающего выигрыш. А куш явно заманчивый.

Островский складывает ремень пополам и приподнимает им мой подбородок, не позволяя разорвать наш зрительный контакт. От прикосновения холодной кожи по телу пробегает электрический разряд.

— Я сказал, что не дотронусь к тебе руками и что тебя ждёт наказание. Помнишь? — голос Островского становится ниже, приобретая бархатистые нотки.

На его губах играет холодная улыбка, от которой мои внутренности сворачиваются пополам, складываются в конвертик и желают отправиться почтой России в какое-нибудь другое место. Желательно на край света. Подальше от этого дома и человека, которого я теперь вынуждена называть мужем.