Глава 24

Голос не вывел меня из оцепенения. Скорее наоборот. Загнал его глубже.

Возможно, мой муж всё подстроил. Намеренно оставил меня одну. Знал же, что в том месте, где на ринге проливается его кровь, мне ничего не будет стоить вляпаться в неприятности.

Учитывая, что я для них словно магнит.

Эта мысль отравляла.

Я ощутила себя беспомощной. Одинокой. Не представляя, где искать спасения.

Стоит ли идти к отцу с повинной? Что-то мне подсказывало, что во всей этой ситуации виновной окажусь именно я.

А этот Алексей, грёбаный, Михайлович, может быть, даже его деловой партнёр, с которым не стоит портить отношений. Потому что мир богатых слишком тесен, чтобы они оказались незнакомы.

Шоковое состояние давило на сознание, подбрасывая варианты развития событий, один хуже другого.

Я тяжело дышала, пока воображение прокручивало уродливые картинки.

То, как меня насилует пресытившийся человек. Способный получать удовольствие лишь через боль и крики жертвы. Принуждение, окрашенное в грязные, извращённые краски.

Возможно, всё уже позади, но ещё несколько мгновений назад я находилась в шаге от беды. И сейчас страх продолжал удавкой сдавливать горло.

— Пустышка.

Голос раздался совсем рядом. Я смотрела в пустоту, не замечая окружающей реальности. Не желая в неё возвращаться.

В пустоте оказалось вполне уютно.

Но прикосновение горячих влажных пальцев к моей щеке вытянуло меня наружу. Будто всё это время я пребывала на дне озера. Там, где темно и тихо. Безопасно.

Этот жест показался чем-то совершенно нереальным. Потому что… в нём сквозила несвойственная Островскому нежность.

Я подняла ресницы. Встретилась с чёрными провалами вместо глаз, привычно засасывающими меня в свои омуты.

Он смотрел, словно сканируя меня. Проникая в самую глубь.

Пальцы очертили скулу и остановились на подбородке. Приподнимая.

— Ты меня не послушалась, — до меня донёсся его тихий, вкрадчивый голос. Такой спокойный, что мне стало обидно.

В глубине души я надеялась, что он хотя бы немного переживал обо мне.

Но, похоже, ему на меня глубоко наплевать.

Дёргаю подбородком, желая избавиться от его прикосновений. Но вместо того, чтобы отпустить, он обхватывает мою челюсть всей пятернёй. Фиксируя. Не позволяя лишний раз дёрнуться.

— Но никто не имеет права притрагиваться к моей жене, — его тон стал холоднее, ниже, настолько острее, что слова буквально царапали меня. А взгляд против воли приковывался к его глазам.

Муж невербально давал мне понять, что сейчас я услышу нечто важное.

— Я убил его за это.

Артём в странном, нежном жесте проводит костяшками по моей щеке. Но след ощущается влажно. Мокро.

Мне хочется стереть его, потому что ветер холодит оставленную им отметину. Я вытираю щёку. После чего смотрю пустым взглядом на свои пальцы. На них осталась кровь. Не моя. Возможно, и не Артёма.

Чья кровь на моей щеке?

Я всё ещё хочу верить, что его слова просто злая шутка.

— Ты убил его? — не веря, переспросила я.

Артём всё так же сидел передо мной на корточках, изучая моё лицо с боевым раскрасом индейцев чероки. Испачканное кровью и грязью.

— Конечно убил, Пустышка, — повторил он тихим, спокойным голосом. Таким голосом можно читать сказки по ночам. Убаюкивающим. — Ты моя. Я не позволю никому тебя обижать. Это лишь моя прерогатива.

От его слов на моих губах расплывается больная улыбка. Я вдруг ощутила себя Харли Квин. Девицей, чьё безумие может поспорить с сумасшествием Джокера.

Не знаю почему, но мысль о том, что Артём убил из-за меня, ради меня, распутывала узы, стягивающие мою грудную клетку.

Где-то в глубине души я тоже желала смерти насильнику. Потому что ощущала, что единственным его желанием являлось вывалять меня в грязи. Растоптать. Испачкать. Сделать такой же отвратительной, как он сам.

Волна эйфории прокатилась по телу. А следом за ней пришёл дикий ужас.

Я вглядывалась в лицо Островского. До меня вдруг начинает доходить, что всё происходит наяву. Это не хоррор, который я наблюдаю со стороны. Не сводки криминальных новостей, к которым я не имею никого отношения.

Нет.

Это я вляпалась в неприятности. Это я стала причиной чьей-то смерти.

— Ты шутишь? — переспрашиваю я, надеясь, что всё сказанное им просто попытка меня запугать.

Но взгляд падает на кулаки Артёма. Костяшки его пальцев буквально сплошное кровавое месиво. Будто он долго и нудно впечатывал их в бетон. Или в чьи-то кости.

— Нет, Пустышка. — Островский убрал прядь волос, упавшую мне на лицо, за ухо. Его рука продолжила движение, останавливаясь на тыльной стороне шеи. Я ощутила его горячую ладонь. И заметила, что меня бьёт крупная дрожь. — Но ещё парочка таких ошибок, и твоим именем я назову кладбище.

Хлопаю глазами, смотря в совершенно серьёзное лицо.

— Тебя же посадят, — произнесла первую пришедшую в голову мысль.

Губы Артёма расплываются в странной ухмылке:

— Можешь на этот вариант избавления от меня особо не рассчитывать, Пустышка.

Действительно. Мой отец тоже наворотил дел. Но до сих пор на свободе.

Островский подхватывает меня на руки и забирается в подъехавший минивэн. До меня лишь сейчас доходит, что он подоспел вовремя. Уже когда я вылетала из окна, он был на месте. Просто мой фееричный полёт прохлопали.

Капля за каплей оцепенение спадало.

Но я совершенно не понимала, что мне следует чувствовать по этому поводу.

Стыд. Страх. Ужас. Отвращение.

До этого дня я никому не желала смерти.

Но я не знала, какой на самом деле хотела участи для Алексея Михайловича.

Попал бы такой человек, как он, в тюрьму? Да и за что… Хорошие адвокаты всё вывернут так, будто я сама хотела поехать вместе с ним. А он просто ошибся, учитывая место, из которого меня выкрал.

Но смерть? Настолько радикальной расправы я не хотела.

Прикрыла лицо ладонями, силясь разобраться в себе.

Артём так метил территорию. Очерчивая вокруг меня кровавый круг, чтобы никто не переступал черту. Но, что бы он ни творил, теперь я понимала, что это наш общий грех. Пускай решение принимал он один, но причиной его поступка была я.

Смогу ли я жить с этим?

Груз вины придавливает меня к земле, размазывает по ней, как машина для усадки асфальта.

Я была настолько погружена в эти мысли, что даже не заметила, как мы вернулись домой. Точнее, в особняк Островского, который я не считала домом.

Артём переступил порог со мной на руках. Со стороны эта сцена могла бы показаться романтичной. Если не знать предыстории.

Меня удивляло, с какой лёгкостью он несёт меня. Хотя я не то чтобы дрыщ. Мои вторые девяностые имеют окружность чуть больше ста сантиметров. Но на руках мужа я ощущала себя пушинкой. С такой же лёгкостью он может свернуть мне шею в следующий раз.

Непонятно лишь, почему до сих пор этого не сделал. Хотя ему, очевидно, хочется.

Самое странное, что, вопреки всему, рядом с ним я ощущаю себя в безопасности. И это настоящее безумие.

Стопы и ладони саднили. Щека, принявшая удар мерзавца, пульсировала, наливаясь кровью.

Островский завёл меня в ванную комнату. Не ту, что примыкает к нашей спальне. А отдельную. Здесь располагались хамам и сауна. Большая душевая.

— Дальше я сама, — испуганно заявила я, потому что меньше всего на свете мне сейчас хотелось, чтобы он видел меня.

Пусть возвращается к своей Соф. К кому угодно.

А я как-нибудь сама справлюсь.

Но Артём словно меня не слышал. Он опустил меня на каменный пол душевой. Включил воду. Горячие капли упали на розовое платье.

Я не понимала, что он творит.

— Уйди, — потребовала я, когда Островский сел напротив меня.

Его заливало водой. Я наблюдала за тем, как под тропическим душем намокала его майка, облепляя мускулатуру. Моё облегающее платье, став влажным, совсем не оставляло простора для воображения.

— Что я там не видел, Пустышка?