Глава 25

Островский скользит по мне взглядом исподлобья.

Тень причудливо падает на его лицо. Я не вижу цвета радужки. Но сейчас она кажется угрожающе чёрной.

Как его майка. Его мысли. Его поступки.

Вода хлещет по нам, размывая границы. Я вжимаюсь спиной в гладкий кафель, стараясь увеличить расстояние между нами. Ощущаю, что, несмотря на горячую воду, мокрое платье неприятно холодит. Но постепенно пар заполняет пространство душевой. Стёкла и зеркала запотевают.

В голове стучит лишь одна мысль — Островский убил. Своими руками. Но из-за меня.

— Просто оставь меня в покое. Я хочу побыть одна, — вру ему. Потому что сейчас мне, как никогда раньше, не хочется оказаться наедине со своими мыслями.

Но хочу ли я находиться рядом с ним? Не уверена.

Он напоминает дикого зверя, выросшего в неволе. И я совершенно не понимаю, что взбредёт ему в голову в следующий миг.

Я боюсь его.

До этого вечера я лишь предполагала, насколько он может быть безжалостным. Но сегодня… он продемонстрировал все грани своей жестокости.

Но мой муж не желает исполнять мои просьбы. Он не двигается с места.

Против воли я любуюсь им. Как можно любоваться голодной акулой, которая хочет вонзиться тебе в ногу зубами и откусить её в качестве десерта.

Капли стекают по его сильным рукам. Мышцы под загорелой мокрой кожей перекатываются при движении. Это зрелище почти ввергает меня в гипнотическое состояние, путая направление мыслей.

Вода смыла кровь с его разбитых костяшек. То обстоятельство, что ему даже не требуется оружие, чтобы убивать, пугает до дрожи.

Артём молча захватывает мою лодыжку и тянет на себя. Хмурюсь, не понимая, чего он хочет от меня.

Он изучает мою израненную за время побега стопу. Кожа в местах порезов саднит. Но физические ощущения причиняют куда меньше дискомфорта, нежели душевные.

Островский кладёт мою стопу на свое согнутое бедро.

Мы так и сидим. Я — вжимаясь спиной в стену. И он — напротив меня.

Медленными, методичными движениями он начинает очищать мою стопу. Его пальцы скользят по коже, смывая грязь, проходясь по ссадинам, вытаскивая осколки и мелкие камешки.

Странная нежность, сквозящая в этих прикосновениях, резко контрастирует со всем его образом безжалостного убийцы.

И от этого я теряюсь. Пропадаю в ворохе собственных неразрешённых эмоций.

От неудобной позы мышцы в ноге сводит. Пробую сменить положение.

Артём поднимает на меня тёмный взгляд.

— Не дёргайся, — произносит он своим низким тембром, — в ноге полно осколков.

Пытаюсь расслабиться. Но у меня не выходит совладать с собственными эмоциями.

Я рассчитывала, что он просто оставит меня здесь. Позволит выплакать в одиночестве все свои беды. Потому что мне даже поделиться не с кем. Я ведь понимаю, что смерть этого грёбаного маньяка начнут расследовать. А значит, я не должна никого впутывать в свою драму.

Друзьям о таком ведь не поведать.

Грудь всё сильнее сдавливают слёзы. Истерика накатывает волнами. С каждой минутой становится труднее дышать.

Когда Артём закончил с одной ногой и перешёл ко второй, слёзы уже вовсю текли по моим щекам, смешиваясь с водой из душа.

Прикусила губу, чтобы не вздрагивать от раздирающих меня рыданий. Но, должно быть, Островский всё же почуял неладное. Поднял на меня глаза. Его густые ресницы слиплись, делая взгляд выразительнее. И, чёрт возьми, красивее.

— Тише, Пустышка, — хмурится, будто неспособен понять причину моих слёз, — тебе больно?

Я отрицательно качаю головой, хотя сама не в силах объяснить бурю, зарождающуюся внутри.

Ещё недавно я считала, что, несмотря на то, что я дочь криминального авторитета, вся грязь, присущая миру, в котором я выросла, обойдёт меня стороной. Потому что я старалась сделать всё от меня зависящее, чтобы не оказаться вовлечённой в дела отца.

Но не получилось. Не срослось.

Похоже, Всевышний решил, что за те блага, которыми я пользовалась, живя в отцовском доме, я обязана заплатить. И послал мне испытание.

А ещё… внутри меня всё ворочалось от непонятных, необъяснимых чувств к мужчине напротив.

Он совершенно невыносим. И возможно, мне было бы проще, оставь он меня одну. Прояви привычное равнодушие.

Но то, что он делает сейчас, просто рвёт мне душу. И нервы.

Я могу выдержать его жестокость. Но не нежность. Которая делает меня абсолютно беспомощной перед ним.

Очистив вторую стопу, Островский неожиданно наклонился и поцеловал мою израненную конечность. Оставляя на ней горячий след от своих губ.

О боже, он даже мой рот не целовал…

— Кажется, я схожу с ума, — выдыхаю, пряча лицо в ладонях.

Спазмы сдавливают горло, слёзы мешают дышать. Перерастая в болезненные рыдания. И я жалобно всхлипываю, борясь с напряжением, скопившимся в груди.

— Ты… убил его, — заикаясь, произношу, с трудом втягивая воздух, — и в этом виновата я. Виновата… если бы я…

Артём тяжело вздыхает, буравя меня взглядом.

— Жизнь нельзя отмотать назад, Пустышка. — Он поднимается с колен и, устраиваясь рядом, притягивает меня к себе под бок. — Нет никаких «если бы». Но, поверь, этот мудак не тот человек, по которому стоит лить слёзы. Мир стал чище без него.

Я снова всхлипываю. Меня так редко утешали.

Роюсь в памяти, силясь припомнить, вытирал ли кто-то мои слёзы, когда я падала в детстве с велосипеда, когда разбивала коленки. Разве что нянечки. Если моя оплошность приходилась на смену той, что была сердобольнее других.

После смерти мамы удовлетворялись мои физические потребности. И отец считал, что даёт мне достаточно.

А любовь — удовольствие для бедных.

Поэтому сейчас внутри бушевала буря. Из боли и сладости.

Странный микс эмоций, который мне нужно будет разложить по полочкам на приёме у своего психоаналитика.

— Ты специально оставил меня одну. — Пытаюсь разбить странные чары, которыми оплёл меня муж. Они пугают. Загоняют в тупик. — Ты знал, что я не послушаюсь. Что я сбегу. А сам развлекался со своей девушкой.

Я бью его кулаком в бок. В тот самый, к которому он меня прижимал.

Островский морщится. И я запоздало вспоминаю, что он тоже получил сегодня немало травм. Сейчас скрытых мокрой одеждой.

Он сводит брови, смотря на меня яростно. Будто не ожидал от меня подобного бреда. И мне хочется ему верить. Но я не могу.

— Думаешь, я знал, что ты и твоя задница в розовом попадёте в неприятности? Что ты, такая дурочка, что даже не поинтересуешься местом, в которое решила наведаться? Я задержался в раздевалке на пять минут. А вышел — тебя уже нигде не было. Мне сказали, что ты ушла. А о том, что ты сбежала с Михайловичем, я узнал позже.

Он сверлит меня злым взглядом. Осуждающим.

Пять минут. Как же. За пять минут вполне можно кончить. Слышала, у некоторых парней моих приятельниц половой акт занимает и вовсе тридцать секунд.

Островский по своей натуре как необузданное хищное животное. Ему по вкусу забавляться с добычей, прежде чем её сожрать. Поэтому я не бросаюсь верить его словам. Знаю, что ему нравится играть со мной.

И вся эта нежность… тоже может быть лишь частью этой игры. Если поддамся — он сломает меня. Уничтожит. А потом обглодает косточки.

Верить ему — последнее дело.

Мотаю головой.

— И что, так как ты меня вытащил из его дома, теперь хочешь трахнуть на правах спасителя? — выплюнула я, заглядывая в его глаза с вызовом.