Глава 27

— Нравится то, что ты видишь, Пустышка? — На губах Артёма вырисовывается тёмная, порочная улыбка.

Непроизвольно сглатываю.

Он не может не нравиться. Потому что его тело — произведение искусства, в совершенстве которого выверен каждый сантиметр. Гладкую золотистую кожу не портят шрамы. Наоборот. Они создают свой неповторимый рисунок. Кровавые татуировки, полученные в боях.

А его агрегат… пугает до чёртиков. Я невольно вновь примеряюсь к нему. Качаю головой. Нет.

Большой!

— Неплохо, — заключаю я, надеясь, что в моём голосе звучат интонации эксперта. — Но я видела и получше.

Вру.

И судя по ухмылке Артёма, он не верит.

Конечно. Ведь он считает себя Мистером Совершенство! Редкий человек, уверенный в себе на все сто процентов.

Неосознанно жду, что он вновь при мне усмирит свою плоть. Которая, словно точные часы, указывает на полночь. Кончит прямо на кафель.

Но нет.

Островский отворачивается. Скупыми движениями намыливается, оборачивает вокруг бёдер полотенце. По-прежнему ни капли не смущаясь своей наготы. Чистит зубы у раковины. И только когда приходит черёд выйти из ванной, будто вспоминает о моём существовании.

Поджимаю пальчики на ногах. От мысли, что придётся топать ранеными стопами прямо по ворсу ковра, становится дурно. Одно дело — касаться гладкого кафеля. А другое — ловить микробы в открытые раны. И боль, словно почувствовав нужный момент, возвращается с новой силой.

Но не успеваю додумать эту мысль, как Островский подхватывает меня на руки. Окуная в облако запахов.

Его чистая кожа, знакомый гель для душа и мята.

Судорожно придерживаю полотенце, остро осознавая, что под ним ничего. И с этим «ничего» Островский визуально и тактильно познакомился в душе.

Но сейчас, когда я оказалась прижата к его горячей коже, все чувства обострились.

Мои переживания заглушили другие чувства. Раздражающие и пугающие.

До одури хочется расслабиться. Уткнуться щекой в его грудь. Прикрыть веки и ни о чём не думать. Но на подобную наглость мне прав не давали. Поэтому я вытягиваюсь в струну, демонстрируя, что его близость нисколечко меня не волнует.

— И сколько у тебя было парней? — неожиданно раздаётся вопрос, сопровождаемый его тёплым мятным дыханием на моей щеке.

Я никогда не была специалистом по вранью. Отец, как ни странно, видел меня насквозь. Да и друзья говорят, что у меня всё на лице написано.

Одним словом — бесполезно придумывать небылицы.

Но признаваться Артёму, что у меня не было никого… как-то позорно. Такие парни, как он, любят опытных. И то, что я выросла в кавказских традициях, где ценится девственность, в реалиях моего православного бандита не имеет никого значения.

Его Соф наверняка владеет искусными техниками минета и вообще знает, как доставить мужчине удовольствие.

Я же умею доставлять только проблемы.

— Достаточно, — отвечаю.

Надеясь, что это слово звучит весомо. Достаточно — это ведь и ноль и сто. Смотря для чего достаточно? Для того, чтобы решить уйти в монастырь? Да, определённо. Ноль — достаточно.

Артём хмыкает. И это такая неоднозначная реакция, что я не понимаю, как её трактовать. Но радуюсь, что он вроде не нацелен продолжать пытку расспросами.

Заводит меня в свою спальню. Нашу спальню. И укладывает на кровать.

— Спасибо, — я благодарю за то, что донёс меня, избавив от мук хождения по ковру. И порываюсь встать, чтобы добраться до своей одежды. Не в полотенце же спать.

— Сиди, — Артём останавливает меня, пригвождая к месту тяжёлой ладонью.

Достаёт из гардеробной мою ночную сорочку и бросает её мне. Вообще-то, рядом с ним я предпочитаю спать в пижаме. Так как будто безопаснее, но сейчас всё лучше мокрого, холодящего кожу полотенца.

— Одевай, — приказывает, не сводя с меня пристальных глаз.

— Не мог бы ты отвернуться? — прошу, зябко поведя плечами.

Но взгляд Островского становится глубже и опаснее.

— Не мог бы, — нагло заявляет, демонстрируя воистину хищный оскал.

Как волк, нашедший аппетитного зайца.

Знаю, что это очередная издёвка. Проверка моих границ.

Попытка доказать, что я отдана ему. Принадлежу ему. Его собственность. Безвольная жена, одним словом.

И эта мысль заставляет меня стереть ужимки невинной девственницы. Доказать ему… что я не так проста, как ему кажется.

Поэтому, расправив плечи, я перестаю удерживать полотенце. И оно сползает, обнажая грудь с торчащими сосками. Конечно, от холода. Стараясь игнорировать его внимание, тянусь к брошенной на кровать сорочке и, расправив ткань, ныряю в неё. Сбрасываю на пол полотенце, закрывая тканью сорочки бёдра.

— Я принесу заживляющую мазь, не вздумай вставать, — категоричным тоном заявляет мой «муж».

И это рождает во мне желание взглянуть на стопы.

Ёбушки-воробушки.

Что это за фарш?

От увиденного на мгновение закружилась голова. Прикрываю веки, откидываясь на подушки. Чёрт. Выглядит так, будто мою ногу засунули в мясорубку. Я всего лишь пробежала без обуви по дороге рядом с лесом. Похоже, не заметила острые осколки от бутылки.

— Больно? — вырывает меня из мрачных мыслей Артём, оценивающий меня хмурым взглядом.

— Выглядит отвратительно, — честно отвечаю, испытывая досаду. Оттого, что какое-то время не смогу нормально ходить. С другой стороны, это лучший исход того, что могло случиться со мной этой ночью.

Артём усаживается на кровать и кладёт себе на бедро мою стопу. В его руке какой-то тюбик. Очевидно, с нужным лекарством. Он медленно, ловкими движениями наносит мазь на раненую поверхность. Словно делал нечто подобное сотни раз. Учитывая его шрамы — это не удивляет.

От острых ощущений подкатывает тошнота. А ещё неожиданное осознание, что Артём вовсе не так плох, как хочет казаться.

Сегодня он доказал, что может быть нежен со мной. Но безжалостен с другими.

— Завтра к нам придёт полиция. Что ты им ответишь? — из раздумий выводит ровный голос Островского.