Глава 32

Вздрагиваю от его грубого заявления. Словно получая пощёчину. Хлёсткую и болезненную.

Поведение Артёма заставляет меня чувствовать себя потерянной. Я не понимаю, чего он на самом деле хочет. Порой его слова расходятся с действительностью.

Он делает одно. Говорит другое.

— Зудит? — фыркаю, даже повторять это вульгарное слово противно. — Извини, дружок. Я трахаюсь только по любви. А между нами с тобой нет чувств.

Жду привычной реакции. Сейчас он смерит меня презрительным взглядом и выдаст какую-нибудь грубость.

Внутренне собираюсь, готовясь к атаке.

Но, вопреки моим ожиданиям, на губах мужа появляется мягкая улыбка. И смотрит он на меня как-то странно.

— Трахаешься по любви? — уточняет муж, наклоняясь ко мне. Между нами всего ничего. Расстояние в один сантиметр. Десять миллиметров. И один вздох.

У меня перехватывает дыхание от этой близости.

— Ага, — киваю, с трудом вспоминая, на какой вопрос отвечаю утвердительно.

— Ты девственница, что ли? — Опаляет своим дыханием щеку, наклоняясь ниже. Почти скользит губами по скуле. Но в итоге задевает мочку уха.

Желание сворачивается в тугой узел и ухает вниз живота. Расплавляется по нему теплом. Согревает щёки и губы. Последние покалывает от нестерпимого желания. Мне хочется почувствовать ими кожу мужа. Лизнуть. Всосать в рот. Отчего во рту скапливается слюна. Будто я давно голодая. И утолить мой голод способен только он.

Островский.

От близости его тела. От жара, что исходит от него. От дурманящего запаха его кожи. И власти, которая буквально сочится из каждой его поры, у меня сносит крышу.

Болезненно осознаю, что он может подчинить меня себе. И я превращусь в одну из тех глупых куриц, что составляют его фан-клуб.

Встряхиваю головой, силясь прогнать наваждение.

— Конечно, я последняя девственница Москвы, — отвечаю, вспоминая присказку.

Лучший способ соврать — сказать правду.

Но не уверена, что у меня получается.

Он продолжает как-то странно на меня смотреть.

Его пронзительные глаза всё ещё источают тьму.

— Ты моя жена. Думаю, мне стоит убедиться в том, что ты мне не лжёшь, — шепчет, улыбаясь одним уголком рта.

От ощущения его дыхания на коже подкашиваются коленки.

Но мы так плотно прижаты друг к другу, что падение мне не грозит.

Разве что в его объятия.

— Ты о чём? — Мой глупый мозг заторможенно обрабатывает входящую информацию.

Неожиданно ощущаю, как его рука скользит по моей руки, рождая ворох мурашек по своему следу. Останавливается на запястье. Большой палец поглаживает чувствительное местечко. Там, где бьётся пульс. Такое простое, почти невинное прикосновение. Но у меня сносит крышу.

— Ты так мило краснеешь, — замечает он, и я слышу, как его голос стал ниже. Охрип. — Интересно, докуда распространяется твой румянец?

Господи помилуй. Он что, со мной флиртует?

Теряюсь. Не понимаю, как на это реагировать. Что нужно ответить. Потому что привычная броня из сарказма и колкостей вдруг теряет силу.

Мозг буксует.

Я смотрю в глаза Островского. И понимаю, что вижу в нём поражение.

Словно он проиграл собственную борьбу.

Потому что сейчас от него исходит какая-то новая энергетика. Не привычно отрицательная, пассивно-агрессивная. А иная.

Будто теперь каждая клетка в его теле настроена на меня.

— Пойдём отсюда, — говорит Артём, скользя пальцами к моему запястью.

И сплетая наши пальцы.

Я невольно опускаю на них взгляд.

Пожалуй, мы никогда не были с ним близки так, как сейчас.

Потому что переплетённые пальцы — это даже больше, чем поцелуй. Это признак связи.

Я покорно следую за ним, мой мозг до сих пор не принял решение, как реагировать на новые вводные.

Дверь распахивается. Нас вновь оглушает шум. Музыка, голоса. Гости развлекаются. Никому нет до нас дела.

В лифте повисает тишина. Но Артём не отпускает мою руку. И наше молчание мне даже кажется уютным. Никому из нас не требуется заполнять эту пустоту бессмысленными репликами.

Но я совсем запуталась.

Прохладный воздух в паркинге немного отрезвляет. Но происходящее не становится понятнее.

До меня вдруг доходит, что сейчас мы едем домой с одной целью. Артём хочет убедиться, что я не девственница.

Или наоборот.

Но, когда мы подъезжаем к воротам особняка, весь романтический флёр рассеивается.

У ворот стоит несколько чёрных, наглухо затонированных джипов. Синие мигалки на них недвусмысленно намекают, что у нас в гостях представители правопорядка.

Моё сердце проваливается куда-то в пятки.

— Артём, — кусаю от волнения губы.

Его эмоции вновь скрываются за каменной маской.

— Не переживай, Пустышка. Я разберусь.

Киваю. В голове стучит пульс, мешая здраво мыслить.

Единственная причина, по которой в наш дом могли нагрянуть менты, — это убийство того мудака. Алексея Михайловича.

Артём помогает мне выбраться из машины. И вновь берёт за руку. На этот раз кажется, будто этим жестом он хочет меня поддержать. Подбодрить.

Двое мужчин встречают нас в гостиной. Оба невзрачные. Уставшие.

Тот, что постарше, поднимается с роскошного дивана. В доме наследника криминальной империи. Готова биться об заклад, его бесит, что этот диван стоит больше, чем его заработок за год.

— Артём Островский? — голос хриплый, прокуренный.

— Да, — равнодушно подтверждает муж. Будто ночные визиты полиции для него обыденность.

— Вы подозреваетесь в убийстве Гроссмана Алексея Михайловича.