Глава 35

Слова отца ударяют по мне. Вздрагиваю, неосознанно обхватываю себя за плечи, пытаясь защититься.

Губы ломает болезненная улыбка.

— Ты говорил, что он меня защитит. Что он мне подходит. И я должна заставить его влюбиться, — возвращаю ему его же тезисы.

Мой голос звучит механически. Как у робота. Но на последних словах голосовые связки сдавливает. Борюсь с подступающими слезами.

С обидой.

Вглядываюсь в лицо отца, совершенно теряясь. Меня будто забросили в лабиринт, и из любого поворота может появиться чудовище. В обличье близкого мне человека.

Отца. Мужа.

Кто из них меня предаст?

— Ситуация изменилась. Островский сам загнал себя в ловушку. И это нам на руку, дочь. Поверь мне.

Бархатный тембр отца звучит так спокойно. Убедительно. Он словно гипнотизирует меня, как факир с дудочкой безвольную змейку.

Таким голосом он должен был в детстве читать мне сказки. Но то, чего я была лишена в семь лет, сейчас он с лихвой выливает мне в уши.

Кусаю губы.

— Я уже взрослая, папа, — цежу сквозь зубы, отходя от него в сторону, — и я останусь здесь.

Лицо отца темнеет. Он не привык к тому, что я с ним спорю. Что вообще кто-то в этом мире способен сказать ему слово против.

Губы сжимаются в тонкую линию.

— Теперь, когда его тут нет, здесь опасно, — Адам Ибрагимов выдаёт это тем самым тоном, который обычно использует для моей младшей, ещё совсем несмышлёной сестры. Когда та просит папу купить ей пони.

Мне кажется, если я уйду из этого дома, то та связующая нас с Артёмом нить разорвётся.

Моё глупое, наивное сердце хочет верить в то, что у моего супруга есть сердце. И в нём найдётся местечко для меня.

Отец хватает меня за предплечье, наплевав на моё сопротивление. С силой встряхивает. Если он рассчитывал, что от этого мои мозги встанут на место, то он просчитался.

— Мы едем домой, Диана. Это не просьба. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. — Отец буквально тащит меня на выход.

Я упираюсь пятками. Но это всё бесполезно. На глазах выступают слёзы от собственного бессилия.

Не проходит и минуты, как он швыряет меня на заднее сиденье. Садится рядом. Автомобиль трогается.

Я соплю, шумно дышу, ощущая собственное бесправие. Я всего лишь расходный материал. Вновь и вновь мне напоминают об этом.

Злиться и обижаться на отца бесполезно. Слёзы быстро высыхают. Какой смысл реветь, если никто не утешит? Наоборот, я собираю себя по крупицам. Потому что в отцовском доме мне придётся обороняться. Мысленно я уже выпустила все свои шипы, готовясь к встрече с сестрой и мачехой.

Спустя час автомобиль останавливается в знакомом внутреннем дворе. Всего две недели я уезжала отсюда невестой. Но ощущение, будто прошла целая вечность.

Но, как ни странно, Милана не встречает меня у дверей со своей гадючьей улыбкой. Хотя, несомненно, она уже обо всём в курсе. Меня это даже немного тревожит.

Но сейчас я слишком устала, чтобы погружаться в эти мысли.

— Отдохни. Я со всем разберусь. И ты будешь свободна, — вновь этот голос отца. Звучащий как долбаный пустырник.

— Свободна от чего? — меланхолично интересуюсь, изучая обстановку.

В этом бежевом аду всё по-прежнему.

— От Островского. От чего же ещё. Надеюсь, за эти дни между вами ничего не было. — Отец наконец заглядывает мне в глаза. А до меня даже не сразу доходит, о чём он. — Он к тебе притрагивался?

Сглатываю. Окончательно теряясь.

Прикрываю веки. Под ними проносятся все те моменты, когда муж меня касался. Почти невинные. Но румянец всё равно жжёт щеки. И этого оказывается достаточно, чтобы отец сделал неверный вывод.

О боже. Я же теперь для него испорченная. Неликвидный товар.

«Четырнадцать дней брака с незнакомцем, а она уже успела раздвинуть перед ним ноги», — уверена, именно такие мысли сейчас посещают голову моего отца.

Если он хотел сплавить меня ещё какому-нибудь своему партнёру по «бизнесу», то потеря девственности снижает мою ценность до нуля.

Мне даже становится весело от этих мыслей.

И жаль, что мы с Островским не консумировали брак. Потому что с отца станется отправить меня на приём к гинекологу на проверку. И если результат её осмотра его не удовлетворит, то меня положат на хирургический стол, чтобы восстановить девственную плеву.

Не удивлюсь, если эта процедура стоит у старшей сестры в графике.

А я не хочу нового мужа.

— Дура, — снова выплёвывает отец, сжимая квадратную челюсть.

— Дура? — не выдерживая, повторяю бранное слово. — Это ты состряпал этот ненужный брак. Я не хотела замуж. Но почему я дура, а не ты?

На лице отца прорисовывается презрение. Я для него одноклеточная амёба, перед которой он не будет объясняться.

— Поднимайся в свою комнату. Позже поговорим о твоём будущем. Когда твои мозги прояснятся.

Отец кивает кому-то за моей спиной. Мне не нужно оборачиваться. Там кто-то из охраны. Меня отсюда просто так не выпустят.

От всего этого разговора я ощущаю себя грязной. Перепрыгивая ступени, поднимаюсь в свою комнату. И запираюсь изнутри. Потому что не удивлюсь, если Милана захочет придушить меня ночью подушкой.

Всё в спальне стоит на прежних местах. Отец будто не сомневался, что я вернусь сюда. На какое-то время. До следующего мужа.

Умывшись, заваливаюсь в кровать. Сон долго не приходит. Меня мучают мысли об Артёме. О том, где он сейчас. Что скажет, когда отец приведёт угрозу в исполнение?

Хочет ли он нашего развода? Позволит ли он ему случиться?

Обняла подушку, вдыхая запах. Совсем другой.

Тоска, иррациональная, глупая, вновь обхватывает моё сердце.

Хочу быть рядом с ним.

Мне снятся кошмары. Я просыпаюсь в ночи несколько раз в холодном поту. И каждый раз я слышу его голос. Повторяющий это дурацкое прозвище.

Но почему-то в его устах оно не звучит уничижительно. Скорее, как привычная для Островского грубая ласка.

С трудом заставляю себя выбраться из вязкой сонливости. Оторваться от подушки. Принять душ. Придать себе человеческий вид. Попробовать связаться с Лилей. Выведать у неё информацию о муже.

С этими мыслями я спускаюсь на кухню. Завтракать за общим столом нет никакого желания. Поэтому я по-быстрому варганю себе бутерброд. Запиваю его кофе. И едва не давлюсь, когда моё уединение нарушает старшая сестра.

— Выкидыш, Туз, похоже, совсем не хочет тебя видеть, — елейным тоном выжимает из себя порцию яда.

Проглатываю еду.

В присутствии сестры аппетит окончательно пропадает.

— Хочет. Его задержали.

Я изучила этот вопрос. При задержании на сорок восемь часов свидания запрещены.

Но почему-то улыбка на лице сестры становится до тошноты самодовольной.

— Ну не знаю. Мне утром позвонил его адвокат. И сказал, что сможет меня провести к нему. Нелегально, конечно.