Глава 9

Как-то в детстве меня потеряли в торговом центре. Няни, приставленные отцом, не уследили. Мне только исполнилось пять, и я слабо понимала, что случилось. Заглядывала в глаза взрослых, как выброшенный щенок, надеявшийся встретить своего человека.

Но мой человек не спешил меня искать. Я слонялась среди торговых рядов, ощущая на себе тревожные взгляды взрослых, которые начинали меня пугать. Но, видимо, оттого, что я не плакала, никто из прохожих не бил тревогу.

Должно быть, меня хватились, когда все принялись собираться домой, а мачеха удовлетворила свою потребность в покупках.

Хорошо утрамбованное на дно моей памяти ощущение одиночества и потерянности всплыло на поверхность, обжигая слезами глаза. Но я, как обычно, не собиралась плакать.

Что значили его слова? Догадаться несложно. Но я хотела знать наверняка, что меня ожидает в этом браке. А жуткие догадки лишь усиливали мою панику.

Нам даже не дали возможности поговорить.

Всё торжество пролетело перед глазами мутной пеленой.

Организаторы свадьбы время от времени переставляли нас с Артёмом, как фигурки на свадебном торте, для наиболее красивой композиции. Но ни разу за весь вечер мы не оставались наедине.

И лишь когда праздник приближался к завершению, а количество гостей потихоньку таяло, тугое напряжение немного ослабило свои путы на моём сердце.

Странно, но в особняк, в котором мне придётся жить, нас отвезли на разных машинах.

Меня засунули в одну машину с мачехой. Та не сводила с меня привычного цепкого взгляда. Такого колючего, что мне хотелось снять с себя кожу. Я всё задавалась вопросом, рада ли она избавиться от навязанного чужого ребёнка. Готова биться об заклад — да.

Даже на обездвиженном ботоксом лице отражалось странное довольство. Отчего она ещё больше походила на злую мачеху из «Золушки».

Я оценила хоромы, больше напоминавшие готический дворец, едва не присвистнув. Мрачный и такой же жуткий, как и мой новоиспечённый муж.

В огромном особняке мне отвели целое крыло для подготовки к брачной ночи. И чтобы пробраться в палаты супруга, мне с трудом удалось вырваться из лап помощниц моей мачехи. Они словно коршуны следили за мной, опасаясь, как бы я не навредила репутации семьи. Готовые стоять над душой, пока я писаю.

Может, моя семейка хочет дождаться завершения ночи и подтверждения моей невинности? Хотя не удивлюсь, что это часть сделки. Так и вижу, как Островский наутро выносит белое полотно с кровью на нём, как подтверждение скреплённых уз.

Быстро перебирая балетками, в которые я успела нырнуть после неудобных туфель, я направлялась туда, где, как мне сообщил обслуживающий персонал, находился мой дражайший муж. Мне необходимо было поговорить с ним.

Я жаждала услышать из его уст, что он готов пройти этот странный путь рука об руку со мной. И получить объяснение той глупой шутки, брошенной у алтаря.

Конечно, мы едва знакомы, и я только рада, если он не станет склонять меня к близости. Но его фразы до сих пор жалили моё сердце, кислотой выжигая на нём знакомые слова: я никому не нужна.

Но чем глубже я проходила в нутро роскошного особняка, тем сильнее предчувствие беды набирало силу, как тучи перед дождём. Становясь тёмным и тяжёлым.

Отворила створку одной из деревянных дверей, что вела в приёмную. А оттуда — путь в кабинет хозяина этого дворца. Кому, интересно, он принадлежит? Не может же мой муж иметь подобную недвижимость в столь раннем возрасте.

Мягкая подошва обуви не издавала шума, утопая в густом ворсе ковра. Поэтому никто из тех, кто заседал в кабинете, не услышал моего приближения.

— Туз, подумай, ты теперь с ней повязан. Она твоя жена, — до меня донёсся голос одного из мужчин.

— И она ни в чём не повинна, — добавил другой.

В ответ раздаётся почти звериный рык. Несложно догадаться, что он принадлежит моему мужу. Полный раздражения, злости и переполняющей его ненависти. Эмоции Островского оказались такими сильными, что коснулись меня, словно языки пламени, обдавая жаром и суля уродливые шрамы.

Сердце норовило выскочить из грудной клетки. Я испугалась, что оно выпорхнет и постучится в запертую дверь этого кабинета. Коленки ослабли, и я прижалась к деревянному полотну двери, заглядывая в открывшийся проём и видя спину мужа.

Чутьё подсказывало, что мне представился редкий шанс услышать правду.

— Хватит! — Артём пресёк диалог. — Меня тошнит от всех этих людей. А от неё — больше всего. Уверен, Ибрагимов что-то задумал, а она с ним заодно.

— Брось. Он отдал тебе свою дочь, чтобы скрепить сделку. Не думаешь же ты, что он поставит её под удар?

— Ещё как думаю. Он пожертвует ей, как ненужной фигурой на шахматной доске, чтобы добраться до меня.

— В твоей власти уберечь её от всего этого, — раздаётся спокойный голос Драгонова. Он поднимается со своего места, попадая в поле моего зрения, и наливает себе выпивку. — Она совсем ребёнок.

— Зачем? — пожимает плечами муж. — Вам лучше других известно, что этот брак никогда не станет настоящим. А от неё я просто избавлюсь, когда получу своё.

Его холодный сарказм подействовал на меня как удар под рёбра.

Отшатываюсь, ощущая каждую костяшку на его кулаке в своём животе. Воздух вылетает из лёгких, пока я силюсь понять, что он имеет в виду.

Каким образом он избавится от меня?

Сглатываю слюну.

Интересно, мой папочка в курсе планов Островского? Или, может, у них такой уговор? Исключить меня из жизни. Нет Дианы — нет проблем.

Островский, словно зверь, учуявший кровь, обернулся, тут же ловя мой испуганный взгляд.

Я ожидала, что он стушуется. Подойдёт ко мне и примется оправдываться. Но его красивые губы поломала удовлетворённая улыбка. Догадываюсь, ему даже нравилось, что я стала свидетелем этого разговора.

Как ни странно, другие мужчины не обнаружили моего присутствия. Я попятилась, испытывая острую потребность сбежать из этого ужасного места, где меня не ждёт ничего хорошего.

На лбу от напряжения выступил пот, и я даже не заметила, как врезалась в человека, оказавшегося за моей спиной.

— Диана, что ты здесь делаешь? — раздался мелодичный голос Лили. Как мне стало известно, старшей сестры Артёма.

Она со странным выражением вглядывалась в моё лицо. Очевидно, бледное и испуганное. Мне хотелось попросить у неё помощи, но уверена, она не пойдёт против своего драгоценного братца.

— Заблудилась, — с трудом изображаю улыбку, обходя её стороной.

Если я вернусь в часть дома, где сейчас хозяйничала мачеха, она меня уже не отпустит. В голове созрел совершенно дурной план сбежать отсюда. Забрать свои деньги у подруги и пожить какое-то время в глухой деревушке. Хорошо, что я догадалась взять с собой сотовый. Так что, если я покину пределы особняка, без проблем вызову такси и умчусь отсюда не оглядываясь.

Правда, на мне только неудобное свадебное платье и балетки. А на улице начало весны. Но заболеть пневмонией показалось наименьшим из зол.

У центрального входа в особняк стояли мужчины, чей вид не вызывал доверия. Очевидно, они не позволят уйти. Но в таком огромном доме должен быть ещё один выход. А может, и не один. Доверившись интуиции, я отправилась на поиски кухни. Она меня не подвела.

Кухня оказалась просторной, и к моей удаче — пустой. Путь по коридору вывел меня на широкую террасу, освещённую фонарями. На меня смотрела глухая кирпичная стена, за которой росли высокие ели. А значит, отсюда до ворот путь неблизкий.

На дворе кружили снежинки. Да уж, они будут отлично смотреться на моих голых плечах. Чёрт. Такси обещало приехать сюда через десять минут.

Обнимая себя за плечи, я побежала, надеясь, что выбрала верное направление, а на моем пути не встретится преград. Декоративные тканевые балетки увязали в траве, покрытой тонким слоем заледенелого снега. Подол свадебного платья превратился в грязную мокрую тряпку, отрезвляюще бьющую по моим голеням. Влажный холодный воздух обжигал, пробираясь в самое нутро.

— Потерпи, Диана, скоро всё закончится, — нашёптывала себе под нос. — Я найду приют в доме Алины, там и отогреюсь.

И смогу оставить Островского с носом.

Пусть аннулирует брак и занимается этими садо-мазо играми с моей сестрой. Она наверняка оценит холодную отчуждённость Артёма.

До свободы оставалось подать рукой. Я уже видела кованые ворота и готова была взобраться по ним, как обезьяна, лишь бы оказаться как можно дальше от этого места. Когда позади раздалось утробное рычание, заставившееся меня остановиться.

Медленно обернулась, ощущая, как кровь стынет в жилах.

За моей спиной, скаля пасти, стояло три огромных злых добермана. С длинных белых клыков капала слюна, словно эти адские твари уже ощущали, как впиваются в мою плоть и рвут кожу. От холода зуб на зуб не попадал, но по спине всё равно потёк пот.

— Собаченьки, я вообще не вкусная, — тихо вымолвила, стараясь избавиться от окутавшего меня страха.

Знала, что животные чуют его, как акулы кровь. Но, вопреки моим надеждам, сердце продолжало больно колотиться в груди.

Только доберманы не вняли моим словам. Их буквально трясло от желания впиться в мою плоть. Я слышала кучу историй, как собаки загрызали людей. Если они набросятся на меня, мой отец получит только обглоданные косточки. В лучшем случае.

— О, Пустышка, ты нашла моих щенков, — сначала услышала насмешливый голос Островского, а затем увидела и его самого, материализовавшегося из-за снежного тумана.

Пустышка?

Вот кто я для него. Но сейчас не время выяснять отношения.

Несмотря на появление Артёма, мой страх не испарился. Потому что Островский выглядел так, будто с удовольствием натравит своим питомцев на меня. Его привлекательное лицо на миг исказила неприкрытая злость. А затем испарилась, будто её и не было.

Он погладил одного из псов, а животное в ответ подарило своему хозяину преданный взгляд. Чтобы вновь вернуть на меня полные голода и жажды крови глаза. Подсвеченные луной и светом дворовых фонарей, они отливали красным. Точно у церберов, стоявших на страже ворот ада.

— Я-я, — запинаясь начала, заглядывая ему в глаза и стараясь понять, настолько ли он бездушен, как хочет казаться.

— Дай угадаю, — обрывает меня, — ты хотела сбежать. От меня.

— Я всё слышала. Тебе это прекрасно известно. И не хочу… участвовать в ваших с отцом играх.

— Ты опоздала с этим заявлением на пару часов. Или, стоя у алтаря, верила, что мы будем жить долго и счастливо? — Артём продолжает с усмешкой меня изучать. Замёрзшую, грязную и перепуганную его злобными псами.

Но на самом деле, в глубине души, именно так я и думала. Отчего краска стыда затопила щёки. Жаль, этот жар совсем не греет.

От холода меня трясёт. Но моему мужу, очевидно, плевать на мои неудобства.

— И куда ты пойдёшь? Ты теперь моя, потому что ты подарок, вручённый мне твоим папашей. Не больше чем вещь, которой я могу распоряжаться по своему усмотрению.