11. Чертежи

Прошло несколько недель, насыщенных до предела. Я погрузилась в ритм новой работы с головой, и он поглотил меня с такой силой, что я почти перестала замечать смену дня и ночи.

Время моего начальника, Тмаша Агака, было расписано по минутам — встречи с поставщиками, совещания с начальниками цехов, выезды на производственные площадки. Я научилась читать его настроение по тому, как он хлопал дверью кабинета, и уже могла предугадать, какие документы ему понадобятся в первую очередь.

Вся компания, от курьеров до ведущих инженеров, жила одним главным, грандиозным проектом — строительством межконтинентального дирижабля «Цефей» по личному заказу императора.

Это был не просто контракт; это был проект национального масштаба, и цена ошибки была непомерно высока. От него зависела не только репутация компании, но и будущее всей империи в гонке за небесами.

Были, конечно, и другие крупные проекты — модернизация городских дилижансов, новый грузовой маршрут через горный хребет, — но на фоне «Цефея» они блекли.

Не проходило и недели, чтобы в прессе не появлялась новая статья — то восторженная, то скептическая — об этом левиафане. Тмаш лично просил меня следить за всеми публикациями и готовить для него краткий аналитический отчет, который ложился на его стол вместе с утренним кофе.

Свежие номера основных изданий империи доставлялись в приемную еще затемно. Аромат свежей типографской краски стал для меня таким же привычным, как запах утреннего чая. Я приходила на свое рабочее место, пока в офисе было пусто, и быстро, почти машинально, пролистывала газеты, выискивая ключевые слова: «Агак», «Цефей», «императорский заказ».

А сам Агак в эти недели почти поселился на производственной площадке.

Я заметила, что его лицо стало жестче, скулы острее, а в глазах, обычно таких пронзительных, поселилась постоянная тень усталости. Я все реже видела его в кабинете — он врывался, как ураган, чтобы продиктовать на ходу пару срочных писем, молча подписать гору документов, которые я готовила с вечера, и снова исчезнуть с грохотом захлопнувшейся двери, унося с собой запах машинного масла и холодного металла.

Мне же приходилось быть тем центром, через который проходила вся информация. Я была живым шлюзом между его хаотичной энергией и упорядоченным миром документов.

Чертежи, отчеты об испытаниях, сложнейшие расчеты инженеров — все это проходило через мои руки. Я сортировала, систематизировала, готовила сжатые выжимки, выделяя главное, чтобы сэкономить ему драгоценные минуты.

И с каждым днем мне становилось все очевиднее, насколько это все мне… безумно интересно. Не просто как работа, а как вызов.

Я ловила себя на том, что засиживаюсь далеко за полночь, при свете настольной лампы, вчитываясь не в даты и повестки, а в изящные схемы распределения нагрузки на титановый каркас или в сложные формулы расчета подъемной силы нового, революционного газа.

В такие моменты по телу пробегала знакомая азартная дрожь, а в животе возникала та самая волнующая щекотка, которую я прежде чувствовала только тайком, над старыми учебниками брата.

Но я железной рукой держала себя в узде. Для всех я была всего лишь секретарем. Очень внимательным, педантичным и исполнительным. Не более того. Никто не должен был заподозрить, что я могу не просто перепечатать техническое задание, но и понять его суть, а то и найти в нем скрытый изъян. Эта маска была моей защитой.

Однажды вечером я снова задержалась, чтобы разобрать свежую пачку чертежей, только что доставленных из конструкторского бюро. Агак уехал на ночные испытания нового гибридного двигателя и не должен был вернуться до утра.

В его кабинете царил знакомый творческий беспорядок, который я уже научилась читать как открытую книгу. На массивном столе, оттеснив прочь документы, лежали в живописном хаосе схемы, испещренные его резкими, угловатыми пометками.

Мой взгляд, скользя по бумагам, случайно упал на чертеж системы стабилизации курса. И вдруг замер, наткнувшись на невидимый глазу диссонанс. Что-то было не так.

Я знала эту схему. Я сама, украдкой, прорабатывала нечто подобное для Рика годы назад, когда он готовил свой дипломный проект. Рука сама потянулась к чертежу. Я пригляделась, мысленно пробежавшись по цепям обратной связи, просчитав привычным, отточенным годами тайной практики, образом потоки энергии… и сердце упало, застряв где-то в горле.

Там была ошибка. Не грубая, не бросающаяся в глаза, а крошечная описка в расчете сопротивления в одном из второстепенных контуров. Но под постоянной экстремальной нагрузкой эта малость неминуемо привела бы к лавинообразному перегреву и отказу всего узла стабилизации в самый критический момент полета.

Бездумно, на чистом профессиональном азарте, повинуясь инстинкту, который был сильнее страха, я схватила карандаш с его стола. Еще секунда — один точный, уверенный штрих — и я бы исправила роковую погрешность, вывела на полях верное значение. Грифель уже почти коснулся бумаги…

— Находите недочеты в работе моих лучших инженеров, айна Дор? — раздался из дверного проема низкий, на удивление спокойный голос.

Я вздрогнула так, что карандаш выскочил из онемевших пальцев и с глухим стуком покатился по полированной поверхности стола, замирая где-то в темноте под ним.

В дверях, могучей тенью заполняя проем, стоял Тмаш Агак. На нем была замасленная рабочая куртка, лицо усталым, но глаза… глаза были острыми, как отточенные лезвия, и видели все.

Он смотрел прямо на меня, затем его взгляд скользнул по чертежу в моих руках, по дрожащим пальцам, по предательскому карандашу, лежавшему на полу.

Ледяная волна ужаса накатила на меня, сдавив горло и вытеснив воздух из легких.

Меня поймали с поличным! Сейчас все рухнет!

Карьера, доверие, эта хрупкая новая жизнь… Все кончено! Он все поймет. Или, что хуже, решит, что я просто сумасшедшая, возомнившая о себе невесть что.

— Я… я просто… — голос предательски сорвался, превратившись в хриплый шепот. Я отшатнулась от стола, будто он был раскаленным. — Показалось…

Он вошел в кабинет. Его тяжелые рабочие ботинки гулко стучали по дубовому паркету, нарушая звенящую тишину. Не говоря ни слова, он подошел вплотную, его высокая фигура заслонила свет лампы.

Агак взял чертеж из моих ослабевших рук и внимательно, не мигая, уставился на то самое место, которое я собиралась исправить. Его лицо было маской — непроницаемой и холодной. Он молчал, и каждая секунда этого молчания была для меня мукой, медленной пыткой ожидания приговора.

Потом орк медленно, очень медленно поднял на меня взгляд. В его темных, почти черных глазах не было ни гнева, ни ярости. Там было нечто гораздо более страшное — испепеляющее, бездонное разочарование.

— Показалось, — повторил он мои слова, и в его глухом, низком голосе прозвучала едва уловимая, но оттого еще более горькая насмешка.

Он отложил чертеж и сделал шаг ко мне, и его исполинская тень накрыла меня целиком.

— Интересное совпадение, мисс ай Дор. А вы знаете, за что был уволен мой предыдущий секретарь?