18. Платье

На следующее утро я, все еще находясь под впечатлением от его приказа и щедрости, собралась было отправиться в один из скромных, но приличных магазинчиков в центре, где цены были хоть сколь-нибудь адекватными.

Мысль о том, чтобы потратить такие деньги на одно платье, вызывала у меня легкое головокружение и стойкое чувство вины, будто я собиралась совершить нечто предосудительное.

Я уже выходила из здания, как вдруг у тротуара с легким шипением остановился знакомый роскошный автомобиль. За рулем я увидела самого Тмаша Агака. Солнечные лучи играли на его зеленоватой коже, а в глазах читалась непоколебимая решимость.

— Садитесь, — произнес он без лишних церемоний, как будто так и было заведено. — Я вас отвезу.

Я замерла на месте, ощущая, как кровь отливает от лица, а сердце начинает отчаянно колотиться. Эта внезапность, это нарушение всех моих планов…

— Увор Агак, нет необходимости, я прекрасно доберусь сама… — попыталась я возразить, но голос прозвучал слабее, чем хотелось бы.

— Садитесь, айна Дор, — повторил он, и в его низком голосе прозвучала та самая сталь, что не терпела возражений. — Я знаю, куда мы едем.

Растерянная и смущенная, я почти машинально забралась на пассажирское сиденье, чувствуя себя пойманной с поличным.

Автомобиль бесшумно тронулся и через несколько минут замер у входа не скромного магазинчика, а самого фешенебельного и, как я знала, невероятно дорогого салона в городе — «Эразм».

Его витрины сияли хрусталем и шелком, за стеклом замерли манекены в платьях, стоимость которых, я была уверена, превышала мое годовое жалованье. Меня охватил легкий ужас.

Прежде чем я успела что-то сказать, орк вышел, обогнул автомобиль, открыл мне дверцу и властно взял меня под локоть, почти втолкнув в роскошный интерьер салона.

— Мы выбираем вечернее платье для моей спутницы, — объявил он хозяйке салона, появившейся перед нами с подобострастной улыбкой.

Хозяйка бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд и тут же засуетилась, защебетала, закивала.

— Конечно, увор Агак! Без сомнений! Прошу, пройдемте в наши апартаменты. Сейчас же все будет организовано.

Меня усадили в глубокое бархатное кресло, словно фарфоровую куклу, а вокруг мгновенно засуетились продавщицы с шелками и кружевами.

Я сидела, ошеломленная, пытаясь поймать взгляд Агака, который удобно устроился напротив в аналогичном кресле, закинув ногу на ногу, и наблюдал за процессом с видом полновластного хозяина ситуации.

— Это… слишком, — слабо попыталась я запротестовать, когда мне поднесли первое платье — из изумрудного бархата, с отделкой из настоящего речного жемчуга.

— Нет, — мягко, но с той же железной твердостью парировал он, даже не глядя на платье, а глядя на меня. — Это необходимо. Моя женщина должна выглядеть соответственно.

В воздухе повисла густая, звенящая напряженная пауза. Он спохватился, и его скулы, казалось, стали темнее.

— Моя помощница, — быстро поправился он, и его взгляд стал на мгновение неуловимым, скользнув в сторону. — Вы представляете меня и мою компанию на важном мероприятии. Внешний вид — это тоже инструмент в бизнесе.

Но фраза была сказана. «Моя женщина».

Она повисла в воздухе между нами, раскаленная, запретная и от этого невероятно сладкая.

Меня будто ударило током. Внутри все перевернулось — закружилась голова, по коже от висков до щиколоток пробежали мурашки.

Его взгляд, тяжелый, оценивающий и… присваивающий, скользил по мне, и под этим взглядом я чувствовала себя одновременно и драгоценностью, которую только что приобрели, и добычей, в которую впились когти хищника.

Но годы дрессировки в родительском доме, годы условностей и необходимость носить маску скромности сдавили мне горло. Я опустила глаза, стараясь дышать ровнее, изображая ту самую смиренную скромность, которую от меня ожидали на публике.

Внутри же бушевала настоящая, яростная буря. Буря от того, что не могу позволить себе ответить на этот взгляд, не могу расслабиться и получить удовольствие от этой безумной ситуации.

Я должна была играть роль. Всегда играть роль.

В итоге, после бесчисленных примерок, остановились на платье глубокого синего цвета темной ночи — из тяжелого атласа, с открытыми плечами и сложной серебряной вышивкой, мерцающей, как далекие звезды. Оно было одновременно и сдержанным, и безумно роскошным, подчеркивая каждую линию моего тела.

Отец никогда бы не разрешил мне надеть подобный наряд. И этот факт еще больше разжигал во мне желание это сделать.

— Теперь аксессуары, — распорядился Агак, не моргнув глазом, когда хозяйка салона назвала умопомрачительную сумму. — Туфли, перчатки, сумочка. И все необходимое, — он сделал небольшую, но многозначительную паузу, — белье. Чулки.

Я покраснела до корней волос, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Но он говорил об этом с такой ледяной, деловой отстраненностью, словно обсуждал технические спецификации, что любой мой протест застревал где-то в горле, не в силах пробиться наружу.

Агак платил, не глядя на ценники, его могущественная фигура в этом храме роскоши была воплощением абсолютной власти и контроля. И я, к своему ужасу и восторгу, понимала, что не могу и не хочу противиться его личной власти надо мной.

Через час мы вышли из салона, а за нами несли несколько больших коробок с золотым тиснением. Он молча довез меня до дома, достал с заднего сиденья все покупки и лично довел до самой двери моей квартиры.

— На сегодня вы свободны, Ларрин, — сказал он, вручая мне самую большую коробку с платьем.

Его пальцы снова едва коснулись моих, и по спине снова пробежала знакомая, острая волна возбуждения, заставившая меня вздрогнуть.

— Срочных дел нет, а у меня еще одна встреча. Думаю, вам нужно время, чтобы… подготовиться к вечеру.

И тогда случилось это. Неожиданный, короткий, но такой долгожданный и красноречивый жест.

Он совсем как в первый день нашего знакомства, мягко, но властно перехватил мою кисть и поднес ее к своим губам. Не поцеловал, а скорее заклеймил — горячим, твердым прикосновением, которое обожгло кожу сквозь тонкую ткань перчаток, которые он же мне и купил.

Перед глазами что-то взорвалось. Яркое, ослепительное. И по всему телу разлилось нерациональное, странное, пьянящее желание, заставляющее кровь петь в жилах.

Я не хотела, чтобы этот миг заканчивался. Хотела, чтобы он длился и длился…

Но… Агак выпрямился, бросил на меня короткий, обжигающий взгляд.

— До вечера, Ларрин, — резко развернулся и ушел, его мощная фигура быстро растворилась в полумраке коридора.

Я же, едва управляя с дрожащими руками, заперлась в квартире, прислонилась спиной к холодной деревянной двери и медленно сползла на пол, обхватив дрожащие колени руками.

Коробка с платьем и остальные пакеты лежали рядом, как вещественные доказательства моего сумасшедшего, нереального сна.

Его слова, его взгляд, его случайная оговорка… Все это кружилось в голове, смешиваясь с гневом на условности и пьянящим страхом от того, что хрупкие границы между «помощницей» и «его женщиной» начали стремительно и необратимо размываться.