20. Букет

Утро после приема началось с волшебства, такого неожиданного, что я на секунду застыла на пороге приемной, не веря своим глазам.

Курьер из самого дорогого цветочного ателье города почтительно вручил мне огромный, роскошный букет. Он был собран из кремовых роз, от которых веяло прохладным утром, темно-синих ирисов, напоминающих о бархатной ночи, и нежных веточек эвкалипта.

Сложная, изысканная композиция и невероятно дорогая, должно быть.

Сердце забилось часто-часто. Я прижала лицо к прохладным, шелковистым лепесткам, пытаясь скрыть расплывающуюся улыбку.

Это он. Должно быть, он. После вчерашнего танца, после того натянутого молчания в машине…

Это было тем самым признанием. Благодарностью. Чем-то большим, что было не сказано вчера.

Я с замиранием сердца порылась среди зелени, ища карточку, но не успела найти — дверь в приемную распахнулась с такой силой, что воздух свистнул.

Тмаш вошел привычным стремительным шагом. Его взгляд привычно скользнул по мне, но затем в прицел попал букет у меня в руках.

Все его черты, только что смягченные утренним приветствием, моментально застыли в суровом, гранитном недоумении.

— Что это? — спросил он глухо.

Я растерялась, чувствуя, как радостное возбуждение в груди сменяется леденящей неловкостью.

— Я… не знаю. Только что принесли. Я думала…

Он быстрым, решительным шагом подошел ко мне, выхватил букет из моих ослабевших, внезапно одеревеневших пальцев и грубо, порылся в зелени. Его пальцы нашли маленькую, изящную кремовую карточку. Он пробежал ее глазами, и его лицо стало мрачнее.

— От Берча, — он произнес это имя с такой ледяной яростью, что мне стало физически холодно.

Карточка полетела на мой стол.

— Он пишет, что надеется продолжить вашу вчерашнюю… познавательную беседу, — Агак сделал паузу, и его темные глаза впились в меня. — Он вам нравится, Ларрин?

Вопрос прозвучал резко, неожиданно, почти грубо.

Я, оглушенная его реакцией и горьким разочарованием, что эти прекрасные цветы не от него, машинально, сама не понимая что делаю, кивнула.

Он замер на секунду, его глаза опасно сузились. Затем, не сказав больше ни слова, не дав мне ни шанса оправдаться, он развернулся и ушел в свой кабинет, громко хлопнув дверью.

Я оторопев смотрела на злосчастный букет, который буквально пару минут назад вызвал во мне такую радость, и не знала, что делать дальше.

Слезы выступили на глазах, горячие и обидные.

Я схватила злополучный букет, словно он был виноват во всем этом кошмаре, и, не зная, куда его деть, почти побежала по коридору, чувствуя на себе изумленные взгляды сотрудников.

В бухгалтерии на подоконнике стояла пустая стеклянная ваза. Я сунула в нее цветы, пробормотала что-то невнятное про «решила украсить отдел» и сбежала, оставив за спиной удивленное бормотание клерков.

Весь день Тмаш Агак был холоден, как айсберг, и официально вежлив. Он завалил меня работой — отчетами, которые нужно было переделать с нуля, срочными письмами, которые нужно было напечатать немедленно в трех экземплярах.

Казалось, он специально придумывал задачи, лишь бы не отпускать меня, задерживая допоздна в приемной.

Когда за окнами окончательно стемнело и город зажег свои огни, он вышел из кабинета, надевая цилиндр.

— Провожу вас, — бросил он без единой эмоции.

Мы ехали в гнетущем, давящем молчании. Он смотрел на дорогу, я — в свое отражение в темном стекле, чувствуя себя виноватой, хотя и не понимала, в чем именно моя вина.

Агак остановил автомобиль у моего подъезда и наконец повернулся ко мне. Его взгляд в полумраке салона был пристальным, изучающим.

— А где букет? — спросил он неожиданно, голос был ровным, но в нем чувствовалась опасная, звенящая тишина перед взрывом. — Нужно помочь донести? Вам стоит только попросить.

Я смутилась.

— Я… я оставила его в бухгалтерии, — призхналась я, глядя в свои сплетенные на коленях руки. — Там так обрадовались, все девушки… такие красивые цветы, жалко же было… Пусть стоит, радует людей. Я не думала… я не знала, от кого он, иначе бы не приняла, конечно же, ни за что…

Я сбивчиво оправдывалась, краснея до корней волос и чувствуя себя полной дурой. И вдруг я увидела это. Уголки его губ дрогнули в знакомой мне теплой улыбке. И глаза тоже потеплели.

Он ничего не сказал. Не стал комментировать мой лепет. Просто кивнул и вышел, чтобы открыть мне дверь.

А на следующее утро, в субботу, когда я наконец-то позволяла себе поспать подольше, наслаждаясь тишиной, в дверь настойчиво позвонили.

На пороге, сияя от сознания собственной важности, стоял уже другой курьер. В руках у него был не просто букет, а целый цветочный водопад. Ошеломляющая композиция из причудливых орхидей, строгих калл и еще каких-то незнакомых мне дивных цветов, от роскоши и аромата которых перехватывало дух.

Дрожащими от предвкушения руками я взяла маленькую, плотную карточку из толстого картона.

«Доброго утра, Ларрин. Завтра в шесть утра открываем новый маршрут. Ваше присутствие обязательно. Т. А.»

К карточке были приколоты два изящных билета на первый рейс нового дирижабля «Аржан».

Я прислонилась к косяку двери, не в силах вымолвить ни слова, прижимая карточку к груди, где сердце готово было выпрыгнуть от переполнявших его чувств.

Весь вчерашний холод, вся неловкость и обида растаяли без следа, сменившись сладким, головокружительным теплом.