Глава 22

Я сидел и тупо пялился на дверь. Только сейчас до меня начало доходить, что я только что потерял друга. Может всё не так фатально, но создалось впечатление, что он конкретно во мне разочаровался и не скоро захочет разговаривать. Жаль, надеялся донести до него суть своей проблемы, но видимо не получилось. Попробую в другой раз. Наверно не скоро.

И у меня появилась новая проблема. Если правильно его понял, отец узнал о моём существовании. Это многое меняет. Теперь он будет более активно меня искать, скорее всего догадается, что сменил документы, возможно и внешность. Придется теперь быть более осторожным, поработать над манерами и жестикуляцией. Хорошо бы узнать, как Боря понял, что это я. Подсказали какие-то жесты или манера разговора? Или всё-таки рассмотрел меня через изменения лица и голоса?

В идеале было бы задать эти вопросы прямо сейчас, но я прекрасно понимаю, он тупо не ответит на звонок или сообщение. Хотя, зачем я сам за него решаю, что он будет делать, а что не будет? Дам ему шанс решить. Звонить не стал, написал сообщение.

В этих размышлениях я добрался до общаги. Боря так и не прочитал. Ну что ж, будем ждать, когда перестанет дуться, очень надеюсь, что перестанет. Доел давно остывший заказанный ужин и снова углубился в чтение, пытаясь въехать в азы магбиофизики. Чтиво оказалось настолько увлекательным, что не заметил, как заснул.

Чудесное новое утро, отлично выспался, принял душ и в бодром расположении духа пришёл на плац. Утреннее построение сегодня принимал не дежурный офицер, а проректор по воспитательной работе, с ним ещё два должностных лица из деканата. Интересно, что их заставило прийти сегодня на работу раньше восьми утра?

— Господа курсанты! — твердым командным голосом нарушил воцарившуюся тишину проректор. — Вчера в стенах нашего учебного заведения произошло неприемлемое, один из вас применил грубую физическую силу к нескольким курсантам, которые к нему подобные меры воздействия применять не собирались. В академии службы государевой безопасности, которая курируется лично его величеством императором Иваном седьмым, такое поведение неприемлемо и будет наказано в соответствии с уставом академии. Повторное подобное грубое нарушение дисциплины повлечет за собой не административное наказание, а отчисление из академии. Теперь мы познакомимся поближе с виновником вопиющего происшествия. Курсант Бестужев Павел Петрович, выйти из строя.

Приехали. Нет, я догадывался, что будет наказание, просто сейчас об этом не думал и не ожидал такой официальности. С таким пафосом и размахом меня лицом в грязь ещё на макали. Я почувствовал, как загорелись щёки и уши. Проявив чудеса строевой подготовки, я направился к трибуне и остановился на полпути от строя к проректору, замерев по стойке «смирно».

— Курсант Бестужев, — он чеканил каждое слово, словно вбивая гвозди молотком. Хорошо хоть не в крышку моего гроба. — За грубый дисциплинарный проступок и учитывая отсутствие смягчающих обстоятельств, вам назначено наказание в виде трехсуточного пребывания на гауптвахте. Наказание будет приведено в исполнение немедленно. Сопровождение к месту пребывания будет осуществляться с применением подавляющих наручников и кандалов. Караульным выйти на плац и приступить к сопровождению виновного.

Не помню момента в жизни, когда я чувствовал себя хуже, чем сейчас. Такое унижение перед строем! Образцово-показательное? Наверно для того, чтобы другим неповадно было. Даже когда спал в кустах в посадке под Тамбовом, доев запеченного в костре ежа, я чувствовал себя намного уютнее. Мне тогда было пофиг на дискомфорт, главным для меня было чувство свободы. Теперь меня перед моими однокурсниками и всеми остальными учащимися лишали свободы, надев наручники и кандалы, при защелкивании замков которых, я почувствовал резкий упадок сил.

Конвоиры подхватили меня под руки, чтобы я не растянулся плашмя на плацу и повели в сторону старой башни на краю территории академии, где и находилась «губа». Бросив взгляд в сторону строя я увидел в основном брезгливые и безразличные взгляды, несколько сочувствующих и столько же довольных. Последние принадлежали Гудовичу и его друзьям. Они злорадно улыбались и втихаря демонстрировали мне непристойные жесты. Но кроме этого разнообразия эмоций была и ещё одна, главная. Страх. Курсантам наглядно показали, как выглядит наказание за грубый дисциплинарный проступок.

Я с трудом волочил ноги, бряцая цепью кандалов по брусчатке. Проректор продолжал вещать поучительные речи перед замершим как терракотовая армия строем, но я его не слушал. Да просто физически не мог — в голове шумело, в ушах звенело. Действие подавляющих наручников я ощущал впервые в жизни и очень надеялся, что этот опыт не повторится. Но, как говорится, не зарекайся.

Путь до старой башни мне показался бесконечно долгим. Состояние подавленности и бессилия было на грани болевых ощущений. Всё-таки нет, за гранью. Казалось, что боль пронзала всё тело невидимыми нитями. Уже одно наличие таких оков на руках и ногах было вполне достаточным наказанием, могли бы в камеру не кидать.

Судя по тому, как меня шмякнули об пол, это были какие-то скоты. Ну или люди Гудовича. Единственным приятным послевкусием такого «бережного» отношения было снятие кандалов. Подавленность и боль отступили, слабость осталась. Я с трудом заполз на жесткую кровать и сразу вырубился.

Среди кучи нелепых сновидений в память больше всего врезалось последнее. Я иду по улице, сгущаются сумерки, зажглись фонари. Как это чаще всего бывает во сне, они светились, но ничего не освещали, становилось всё темнее. Холодно и зябко, сыпет мелкая изморось. В тусклом свете фонаря впереди меня возникает знакомый силуэт, я узнаю отца. Он тоже меня замечает и узнаёт. Замедлив шаг, подходит ко мне. На лице злорадная ухмылка, а из рукава плаща выскакивает длинный обоюдоострый клинок. Лицо отца превращается в оскал дикой ненависти, он отводит руку назад, направляя острие на меня. Я застыл, не в силах пошевелиться. Он делает шаг вперёд и резкий выпад, космически холодная сталь пронзает моё сердце.

Вскрикнув, я резко сел на кровати. Сердце бешено стучало, пытаясь вырваться из груди через горло. Я весь взмок, хотя в камере было достаточно прохладно. Сиюминутный жар резко сменился ознобом, пришлось залезть под колючее дерюжное одеяло. И кто эту гадость придумал? Оно совсем не грело, только причиняло дискомфорт.

Солнце через небольшое окошко под самым потолком просунуло через решётку узкие лучики и уперлось ими в бронированную дверь. Несмотря на тёплый сентябрьский денёк, в камере было холодно, скорее всего это был полуподвал. Созданы все условия для максимального дискомфорта, чтобы человек мучился и осознавал в полной мере глубину своей ошибки.

Только вот была ли у меня ошибка? Наверно зря я вынес Гудовича вместе с дверью. Но, если бы я не начал первым, никаких гарантий, что меня не закопали бы под паркет. Раз он был одним из организаторов той погони по крышам, то хорошего от него ждать не приходится. Так, стоп! А кто сказал, что он был организатором? Может быть он просто находился там в этот момент и видел погоню? Или ему приятель рассказал.

Что это, я пытаюсь его оправдать и отнести к лику святых? Нет конечно. Пытаюсь понять, правильно ли я сделал. Или меня правильно наказали? Я Платова знаю два дня, это ещё не повод полностью ему доверять. Ходьба по лезвию ножа. Что я там Боре сказал? У меня всё в порядке? Да, так и есть. Также, как у всех. Великая сильная держава порождает внутренние распри, а бедствия, разрушения и упадок — объединяют и заставляют вместе толкать страну на светлую сторону. Думаете так? И я так не думаю.

Одно остается непоколебимой истиной — чем выше твой статус, тем больше людей, которых это раздражает. Под кучей золота тяжело дышать. Глядя на экран телевизора, кажется, что власть имущие купаются в роскоши и кайфуют круглосуточно. Я раньше тоже так считал. Я не призываю сочувствовать богатеям, как им бедолажкам тяжело в своих интригах. Просто на душе гаденько. Не сцать, Бестужев! Прорвёмся.

Такое впечатление, что остаточные явления от действия чудо-браслетов и серые бетонные стены заставляют думать о смысле бытия. Нафиг это всё. А когда холодно, я знаю, что делать. Набор упражнений здесь ограничен, но это не важно.

С особым усердием я начал физически развиваться, вскоре в камере стало тепло. Главное не перестараться, вряд ли здесь хорошо кормят, и добавки не дадут, полноценно восстановиться не получится.

Когда солнечный луч сполз вниз и сместился в угол, ярко осветив лучшее изобретение человечества (парашу), в двери открылось окошко и на полочку брякнулись две железные тарелки и кружка.

— Обе-е-ед! — громко известил противный скрипучий голос. Столько злости и презрения в одном слове, словно обращались к маньяку расчленителю, насиловавшему младенцев и котят. Захотелось помыть руки и уши, словно они от этого испачкались. — Забирай, а то щас на пол полетят!

Несмотря на мягко говоря непривычное обращение, я быстро подошёл и забрал еду. После сотни отжиманий, приседаний и других упражнений, голод скрутил желудок. Но что это в тарелке? Для этого заведения специально нашли повара извращенца? Это его надо в карцер!

Как два крейсера в мутном бульоне плавали половинки большой картофелины, к тому же полусырые. Толстые кольца морковки, соленого огурца и жесткая перловка увенчивались расползающейся половинкой луковицы. И, как задравший винты к небу тонущий Титаник, из этой кулинарной какофонии торчала краюха черного хлеба.

В другой тарелке гречневая размазня с дроблёными куриными хребтами. В кружке чай с жженым сахаром. Они решили, что я буду голодать? Да хрен вам! И не такое едали. Когда окошко снова открылось, я поставил чистые миски и пустую кружку.

— Очень вкусно! — сказал я, поглаживая живот. — А можно добавки?

— Хрен тебе! — рыкнул сиплый голос из-за двери. — Если только сапогом в живот попинать.

После этих слов охранник злорадно заржал, радуясь своей супер-пупер шутке. Лязгнул окошком и ушёл. Ладно, мы с тобой ещё встретимся в другой обстановке, тогда я поржу. Я тут на три дня, а ты сюда на работу ходишь. Ещё не известно, кому больше не повезло.

В углу камеры за парашей валялся мой пиджак. Хоть убей не помню, как я его снял и почему он там оказался. Негоже форменной одежде такого высокого качества и крутого функционала валяться возле отхожего места. Я поднял его, отряхнул и рука наткнулась на вшитый под подкладку потайной карман. Точнее на его содержимое, учебное пособие по целительству от Войно-Ясенецкого. Теперь у меня достаточно свободного времени, чтобы спокойно почитать сей фундаментальный труд в компактной упаковке.

Вот это наказание, прям спасибо вам большое! Если бы не «губа», мне было бы некогда сделать правильный выбор. Какая-то магбиофизика, она подождёт. А вот моё нетрадиционное для этого мира целительство может понадобиться в ближайшее время. Получается, что срок пребывания в чудесно воняющей, холодной и сырой бетонной коробке закончится в пятницу утром. Уже созрел план дальнейших действий. От предвкушения по спине побежали мурашки. Скорее бы пятница.

«Целых три дня» в заключении превратились в «всего три дня» на изучение крутейшей медицинской литературы в моей жизни. И прошлой и новой. Многие вещи я смог разложить по полочкам, осталось лишь попрактиковаться. Чтобы не поплыл мозг, изучение материала дробил на части. В промежутках ел, спал, качался.

Нашёл ещё одно увлекательное занятие. Окошко находилось метрах в трёх над полом и для обычного человека было недосягаемым. Но не для меня. Я подпрыгнул и подтянулся, схватившись за прутья решётки. Проем находился в полуметре над стриженным газоном. Можно было понаблюдать за кипящей жизнью курсантов издалека, зато незаметно. Никто не обращал внимания на старую башню. Ничего, скоро я отсюда выйду и приму в этой жизни непосредственное участие.

Пятница. Ещё никогда в жизни я так не ждал этого замечательного дня недели. Проснулся с первыми лучами солнца, привел себя в порядок, насколько это возможно, спрятал книжицу обратно под подкладку пиджака и сидел на краю кровати в ожидании чудесного момента. Долго ждал, часа два, но он наконец наступил.

Выпустили меня на все четыре в то же время, что и приняли, в семь сорок. Утреннее построение закончилось, все всосались в четырехэтажное здание огромной столовой. Есть хочется, как никогда, но в кипящий муравейник не пойду. По пути в общагу зашёл в чипок. Это название курсантского универмага и ресторана на площади в двадцать квадратных метров я привил всем своим знакомым. Десяток пирожков и две бутылки молока — то, что надо.

Чистый, сытый и свежий я как раз успел к началу второй пары. Можно было бы дольше откисать в своей комнате после пребывания на губе, но вводное занятие по «аккумуляции энергии и самовосстановлению» пропускать не хотелось. Некоторые думают: «а нафиг нужно первое занятие, что там интересного?». Чаще всего именно так, знакомство с преподом, который в общих чертах обрисует, о чем предмет и как он важен для курсанта и его саморазвития, но Аристарх Христофорович Ридигер был единственным высшим магом в академии, которого от статуса архимага отделяло только отсутствие родства с императором. О нем столько всего рассказано и написано, что не прийти на первое занятие было просто кощунством.

Когда ребята увидели меня, расцвели, как ухоженная клумба и подвинулись, освобождая мне место. Я видел в их глазах рвущиеся наружу вопросы, но они обломались, в аудиторию зашел Ридигер. Высокий и худой, с коротким ёжиком седеющих волос, он выглядел молодо за счет пронзительного, наполненного мегаваттами энергии взгляда. Он просканировал глазами замерших по стойке смирно курсантов, словно за мгновение сделал всем томографию. Я даже уверен, что он теперь знал о нас всё. На мне его взгляд задержался аж на целую секунду. Именно в этот момент он немного дёрнул левой бровью. Что-то во мне увидел или просто совпало? Сложно сказать.

Одно можно точно сказать, прямо на первом занятии профессор научил нас смотреть в собственное хранилище энергии, а также на примитивном уровне оценивать его вместимость и наполненность. Получилось почти с первого раза, вот что значит хороший препод. Не зря курсанты академии его так уважают. Я рассмотрел свою батарейку, как абстрактный образ, точно трактовать её объём и другие параметры нас научат позже, а вот простому способу её пополнения он научил сразу. Да, эффективность небольшая, но надо же с чего-то начинать.

На перерыве перед третьей парой я отвёл звено в сторонку для разговора. Пора их посвятить в свой план. Но сперва пришлось таки ответить на целую викторину, которую они мне устроили. Пришлось вкратце описать ощущения от кандалов и комфортное пребывание в камере.

— Так, ребят, хорош! — прервал я неиссякающий поток вопросительных знаков. — Потом расскажу подробнее, дело есть.

— Какое? — настороженно спросил Антон.

— Я за! — Андрюха вытянул руку вверх, он за любой кипиш и уже догадался, что я не на курсы макраме их позвать хочу.

— Если опять как в прошлый раз, — Кэт напряглась и уставилась на меня сквозь щелочки подозревающих неладное глаз.

— Ни хрена вы шустрые! — гоготнул я. — Дайте хоть обрисую ситуацию. Сегодня утром я узнал, что Семеновский полк выдвинул колонну мотострелков по Минскому шоссе в сторону Можайска.

— А что там случилось? — спросил Андрей, тяга к приключениям у него резко ослабла.

— В Можайске ничего, — ответил я. — За Кубинкой находится каскад прудов, а за ними лес, где обнаружен прорыв нового типа. Теперь это не подобие нефтяных луж, а расщелина длиной в полкилометра и оттуда начинает просачиваться нечисть. Они планируют зайти с запада и дать бой.

— Расщелина в полкилометра длиной? — округлила глаза Кэт. — Паш, ты в своем уме? Куда нам ехать предлагаешь? Я уж лучше с крыши старой башни на брусчатку спрыгну вниз головой, бах и всё.

— Кать, ты за кого меня держишь? Я же не направлю своих друзей на верную погибель! Ты дослушай сначала.

— Ладно, валяй.