В приюте

Ровно в 18:30 Клим стоял у моего подъезда. Я выскочила на улицу и, привела домой. Снабдив дачной одеждой, отправила переодеваться в ванну. В старых папиных джинсах и свитере Клим выглядел нелепо и трогательно. Как большой, серьезный ребенок, который нарядился в чужую жизнь. Но его собственная никуда не делась и пробивалась в мощном взгляде. От Клима обычно пахло мужчиной и парфюмом с древесными нотами. А теперь ещё и домом, папиным мылом и чем-то еще, очень надежным. И мне захотелось обхватить его шею руками и потереться щекой о мощную грудь. Увидев его, я не удержалась от улыбки. Он взял из моих рук термос и пакет с шарлоткой. Натянул мне сильнее шапку и надел сверху капюшон пуховика. По глазам я видела, что и шарфом бы сверху замотал для надёжности. – Идеально, – сказала я. – Теперь меня не примут за сноба? – с иронично понятой бровью уточнил Клим. – Теперь ты не испачкаешься. И на наших губах появились улыбки. Мы приехали к приюту уже в сумерках. Но при свете фонарей было ещё сильнее видно, что в нём что-то произошло. Людей было немного, и они двигались в дёрганом, рваном ритме, словно рыбы, пойманные на крючок. Вольеры ломились. Собак было так много, что даже неопытному волонтёру становилось ясно – животным тесно. Добровольцы метались с пустыми мисками. В их глазах плескалось отчаянье. Я схватила пробегающую мимо хозяйку приюта за рукав. Та остановилась, но сфокусировалась на мне с огромным трудом. – Что тут у вас случилось? – Закрывают нас. – Почему? – За нарушение норм размещения животных. Соседний микрорайон расселяли. Сносили частный сектор. В квартиры мало кто забрал питомцев. В основном, просто побросали на улице. Волонтёры их привели к нам, и вот, – женщина в тёплом комбинезоне и шапке-ушанке с бубонами кивнула в сторону вольеров. – Сидят друг на друге. – И что теперь? – К комиссия выдала постановление о закрытии. После праздников они привезут сюда специальную службу для отлова. – Голос женщины дрогнул и на глаза навернулись слёзы. – Они считают, что убить животных лучше, чем держать в тесноте. – И что мы можем? – не выдержала я. – Хоть в последние дни жизни накормить и обогреть этих пушистых бедолаг. Знаете где брать инвентарь? После моего молчаливого кивка, женщина поудобнее перехватила пакет с кормом и двинулась дальше. Мне же было сложно встретиться взглядом с Климом. На душе было тяжело. Было жалко несчастных собак, которые ждут. Ситуация была критической. Я думала, что, увидев переполненные вольеры, Клим сбежит. А для меня это станет ещё одним случаем, когда выбрали не меня, когда нуждающихся в помощи просто бросили. Но Клим меня удивил. Он одёрнул папину старую куртку, которая ему была коротковата. Оглядел двор и спросил: – Что делаем? – Чистим и кормим. – Понял. И мы погрузились в работу. Я развозила корм, а Клим, стиснув зубы, чистил переполненные вольеры. Он работал молча, методично. Ни слова жалобы, хотя по его лицу было видно, насколько ему тяжело. Он не был привычен ни к животным, ни к вони, ни к грязи, которая хлюпала под ногами. Но не сдавался. Чистил вольеры на совесть, без желания поскорее отделаться и сбежать. И вот тогда случилось это. Мы оказались у самого переполненного вольера, где давка была особенно сильной. Я пыталась просунуть миску с едой, но более сильные собаки отталкивали слабых. Я пробовала зайти сбоку, но ситуация повторялась. – Держи, – вдруг сказал Клим и протянул мне вторую миску, которую он наполнил. – Заходим с двух сторон. Отвлечём самых сильных, и пока они будут есть, накормим слабых в другом углу. Мы переглянулись, и в глазах Клима я увидела не холодный расчёт, а азарт. Мы действовали синхронно, как одна команда. Он отвлекал крупных псов, а я пробиралась к самым робким, забившимся в угол. Когда последняя, тощая дворняжка, наконец, добралась до еды и вильнула хвостом, мы одновременно повернулись друг к другу. – Получилось! – выдохнула я, и засмеялась. Клим не засмеялся. Но на его лице расцвела такая тёплая, широкая улыбка, какой я у него никогда не видела. Мужчина был нелепо одет, вымазан в грязи, но точно доволен. А ещё, он выглядел как Атлант, который держит небо. – Да, – только и сказал он, и в этом коротком слове было столько тепла и ощущения общей победы, что сердце ушло в пятки. В эти два часа мы были не просто командой. Мы были одним целым. Это кружило голову и наполняло сердце радостью. Но беспокойства за собак приюта не отпускало, омрачая радость. – Ладно, на сегодня хватит, – сказала я. – Нужно придумать, как им помочь с этой комиссией. Может, найти юриста? Организовать сбор подписей? Клим, снимая перчатки, покачал головой. – Это не сработает. Юрист дорогой, а деньги лучше на корм пустить. Подписи – это просто бумага. Они нарушили закон. – Его голос прозвучал уже без прежней холодности, но так же убеждённо. – Их всё равно закроют. Его слова обожгли меня. Вся теплота, возникшая между нами, начала остывать. – Так просто сдаться? Оставить их умирать? – Нужно искать, куда быстро пристроить животных. Кого-то удастся перевезти. – А остальных оставить умирать? Клим посмотрел на меня внимательно. – Да почему ты так остро реагируешь на всё? На мальчика в поезде, на этих собак? На лице Клима проступило напряжение. Брови сошлись к переносице. Губы сжались в тонкую полоску. – Знаешь, – начала я, глядя на носки стоптанных старых сапог, испачканных в вольере, – я ведь в детстве профессионально училась ждать. Как Матвейка, как эти собаки в приюте. И это всегда было напрасно. Он не ответил, но я почувствовала, как его пальцы слегка сжали мои. Словно говоря, что он слушает и это важно. А ещё, что он поддерживает. И я решилась рассказать то, о чём не рассказывала даже друзьям. – Бабушка сильно болела. Она жила в пригороде, и родители постоянно ездили к ней. Сначала по очереди, потом вместе. Они очень ее любили. И очень хотели помочь. Я сделала паузу, ловя болезненный ком в горле. Говорить об этом было больно даже сейчас. – А меня они постоянно забывали. В прямом смысле. Я повернулась к нему, чтобы видеть его лицо. – Родители обещали приехать на утренник – не приезжали. Говорили, что в субботу пойдем в кино, а уже в пятницу вечером говорили, что всё отменяется. Я училась не плакать, когда все девочки танцуют с папами, а я стою с воспитательницей. Училась не злиться на бабушку. И училась не надеяться. Он молчал, но его взгляд был таким пристальным, будто впитывал каждое слово, каждую застарелую боль. – Потом бабушка умерла. И оказалось, что ждать уже нечего. А как жить без этого – я не знала. До сих пор, наверное, не научилась. И когда кто-то плачет или скулит рядом, я вспоминаю себя. Меня не слышали, может быть я услышу кого-то в беде? Моя помощь поможет кому-то нуждающемуся. Спасёт. И для меня невозможно сдаться в этой ситуации. Клим упрямо качнул головой. Этот жест, похожий на оборванное отрицание, злил меня в нём больше всего. – Я не сдаюсь. Я говорю, как есть, – он вздохнул. – Ты сегодня много сделала. Хватит. Не лезь в драку, которую не можешь выиграть. Я посмотрела на него – на этого мощного мужчину в чужой грязной одежде, и ещё сильнее расстроилась. Он был готов к тяжелой работе, но не к безнадежной борьбе. – Для меня этого недостаточно, – тихо сказала я. – Иногда нужно бороться, даже если не можешь выиграть. Мы молча вышли из приюта. Клим купил мне вафли с клубникой, без взбитых сливок, как договаривались. Но на вкус они были никакими, похожими на опилки. Он отвез меня домой, переоделся в своё, вежливо попрощался и уехал. Я сидела на кухне перед нетронутой шарлоткой и понимала – мы вычистили клетки собак, но не смогли разрушить стену между двумя правдами. Его логикой и моим сердцем, которое не могло смириться.