Глава десятая. Богдан

– А ты найди, Богдаш. Он был сильным человеком. И морально, и физически. Знал как обращаться с разными видами оружия, как использовать его наиболее эффективно, как дать отпор с ним и без него. Мог голыми руками справиться с противником и перевернуть ход боя в свою пользу. Мог сохранять холодный рассудок даже в самой безвыходной и угрожающей жизни ситуации. Мог противостоять, спасти, защитить, устранить, надавить и, вообще, в целом многое что мог. А вот сейчас и вздохнуть свободно не получалось. Обнимал свою девушку-ожившую мечту, смотрел в невероятные чайные глаза и чувствовал как её слова с поражающей лёгкостью укладывают его на лопатки, лишая воли и сметая ранее принятые, казалось, твёрдые решения в мелкую крошку. Он придерживался их с самого официального начала отношений с Машей и собирался делать это как можно дольше. Выработал правило – смотреть, касаться, целовать – можно, всё остальное – нельзя. Пока нельзя, так как хотел Баженову целиком и полностью на всю оставшуюся жизнь со всеми вытекающими в виде штампа в паспорте, обручального кольца и одной фамилии. Безумно хотел. До трясучки. Понимал, что как только они переступят через очерченную им грань, то он её точно не отпустит, а для Машеньки это ещё было слишком. Она пока только привыкала к нему, только принимала действительность, в которой была для Богдана смыслом всего, только осознавала его в качестве своего возлюбленного и, пусть и утверждала, что больше не хочет и не будет сбегать, но очевидно ещё не обладала той готовностью к серьёзному совместному будущему, что была у него. А Зорин слишком долго был одинок и слишком сильно её любил, чтобы позволить им просто встречаться. Встречался он раньше, с другими, с которыми потом очень легко прощался. С Машей же он, наконец, жил. С Машей он за очень долгое время был абсолютно счастлив и попрощаться с ней был способен разве только во сне и то в кошмарном. И при всём этом каждую секунду, проведённую с ней, едва сдерживался, чтобы не нарушить своё же правило, а теперь ещё и сама Баженова специально его к этому подталкивала. Кружила голову доверием. Сбивала дыхание явным желанием. Провоцировала тайнами. Она совершенно не умела врать, но интриговала и играла с ним, не прикладывая для этого особых усилий. – Я предоставляю тебе полный доступ и разрешаю всё, – девушка наклонила голову к плечу, не разрывая зрительного контакта через зеркало и открывая для него шею. – Лишь тебе одному. Всё. Обхватив его ладони своими, она медленно переместила их выше к пуговицам на рубашке и расстегнула самую первую, предоставляя ему обзор на тонкие изящные ключицы и несколько милых родинок. Вторая пуговка, третья и Богдан увидел соблазнительную зону декольте и белое кружево бюстгальтера, сквозь которое просматривались розовые соски. Четвёртую и последующие он, не в силах оторваться, уже машинально расстегнул сам, одновременно с этим покрывая её нежную кожу поцелуями и поглаживая, лаская, изучая каждый доступный его пальцам миллиметр. Маша отзывалась на прикосновения мурашками, томной поволокой в глазах и таким же неровным дыханием, подталкивая ещё больше к той самой грани, за которую Зорин планировал перейти лишь при условии её согласия на… Она вдруг прогнулась в спине, подаваясь грудью в его ладони, а попкой упираясь в пах, и мужчина шумно выдохнул, неосознанно прижимаясь бёдрами к ней теснее, давая понять и вдоволь прочувствовать как сильно его завели даже такие нехитрые манипуляции. – Ох… – следом за ним выдохнула Баженова, ловко стянула полностью расстёгную рубашку с плеч и кинула на стоящее неподалёку кресло. Ни на руках, ни на рёбрах, ни на животе тату не наблюдалось, но он всё равно осмотрел её вдоль и поперёк просто потому что имел такую возможность, хотел и не мог отказаться от любования своей любимой девочкой. Казалось, был способен делать это круглыми сутками, восхищаться и самому себе завидовать, не уставая. – Сладкая, ты, вообще, реальная? – просипел ей на ухо. – Или меня контузило на задании и ты лишь моя галлюцинация? Она молча кивнула и облизнула губы, не отрывая глаз от их отражения. Очень эротичного и чувственного отражения. Его пальцы ласкали соски сквозь ткань бюстгальтера, губы продолжали исследовать девичью шею, а глаза жадно ловили то, как ей нравится происходящее и в то же время хочется большего. – Мне порой кажется, что ты всё-таки галлюцинация, Машенька. Невероятная, вкусная, моя, но галлюцинация. – Как видишь и чувствуешь, я абсолютно настоящая и полностью твоя. Лямка лифчика спустилась с её плечика и он, забыв обо всём, расстегнул на нём застёжку, освобождая упругие полушария, которые тут же не преминул накрыть ладонями и сжать, вырывая из девушки уже не просто выдох, а стон. – Идеально, – чувствуя, как его накрывает ещё сильнее от ощущений и вида, протянул Богдан. – Какая же ты потрясающая, Маш. Слегка прихватил зубами кожу у основания шеи, отпустил, облизнул и снова вобрал в рот, продолжая наслаждаться её грудью. – Не я одна здесь такая идеальная и потрясающая, – Баженова подняла правую руку и завела её ему за голову, зарывшись пальчиками в отросшие волосы на затылке. Он согласно хмыкнул и, немного отстранившись, окинул взглядом обнажённую спину, на которой также не нашёл ни одного рисунка. – Так что же ты всё-таки делала в тату-салоне, родная? Её глаза хитро сверкнули и уголки малиновых губок чуть приподнялись, выдавая веселье. – Играешь со мной, да, Машуль? На самом деле ты там не была? – Была. – Тогда… – Ищи, – перебила девушка. – На мне же ещё есть одежда… Не то что бы Богдан был против бодимодификаций, у него у самого было несколько татуировок и вполне возможно, что когда-нибудь их количество увеличится, просто Маша никогда не выказывала особого интереса к такого рода изменениям своего тела. Она с удовольствием и любопытством рассматривала его тату, спрашивала о их значении для него и периоде, когда они были нанесены, но ни разу не говорила, что сама тоже хотела бы попробовать. Поэтому мужчина сейчас и зациклился на этой теме, пытаясь понять, шутила его драгоценная или всё же, действительно, решилась на такой непростой и серьёзный для многих людей шаг. Поэтому и ещё потому что не мог удержать руки при себе, опустил одну ниже, к молнии на её брючках, оставив другую на груди. Дёрнул собачку вниз, облизнулся, заметив такое же белое полупрозрачное кружево на трусиках, и провёл пальцами по линиям узора от лобка до промежности, с удовольствием замечая, что ткань намокла. Баженова вздрогнула и, прикусив нижнюю губу, расставила ножки шире, приглашая. От её взгляда яркого, горячего, страстного сердце замерло, а пальцы наоборот по-хозяйски отодвинули трусики в сторону и, проникнув глубже, ласково огладили влажные стеночки. Температура воздуха в комнате мгновенно повысилась до максимума. Машенька подалась навстречу его рукам, тем самым поёрзав попкой по возбуждённому члену и теперь черёд стонать пришёл к нему. Желание шумело в ушах, вибрировало под кожей, кипело в венах, грозясь вылиться за края. Казалось, если отойдёт от своей девочки хотя бы на шаг, если уберёт руки, если отвернётся, то оно его заживо изнутри спалит. – Родная, ты же понимаешь, что мне от тебя сейчас не оторваться? – Понимаю, – выдохнула она. – И не имею ничего против. Говорю же, тебе одному позволено всё. В голове набатом в такт сердца загремело самодовольное: "Моя! Моя! Моя! Только моя!" и девушка, словно это услышав, повернула голову и нежно поцеловала его в подбородок, безмолвно соглашаясь с данным утверждением. – А то, что после мне от тебя тоже не оторваться, понимаешь? – спросил, в то же время добравшись пальцами до клитора, а пальцами другой руки сжав сосок. Баженова снова вздрогнула и выгнулась, всхлипнув. – Без шуток, Маш. Если мы сейчас пойдём дальше, то и во всём остальном тоже пойдём дальше. Прямо сейчас могу тебе кольцо на палец надеть. Как чувствовал, купил его сегодня, заехав в ювелирный после работы, вместе с подарком на её прошлый день рождения, которое пропустил. Кольцо из комбинированного золота с бриллиантами заметил сразу, а вот над подарком пришлось подумать, так как, во-первых, не сказать, что у него была очень развита фантазия на такие вещи, во-вторых и в-третьих, хотелось подарить своей будущей жене что-то особенное и при этом не ударить в грязь лицом. В итоге на радость консультанту выбрал колье из белого золота с теми же самыми бриллиантами. Понимал, что Маше в первую очередь будет приятно его внимание, чем вид и ценность самого подарка, например, подаренный им пару месяцев назад браслет, который по сравнению с кольцом и колье не стоил ничего, она носила, не снимая, но в то же время отдавал себе отчёт в том, что такая девушка была достойна только самого лучшего, и намеревался соответствовать этому по максимуму. Тем более что заработная плата на новом рабочем месте в отличие от предыдущего позволяла и дарила гораздо больше возможностей. – Богдашенька, предлагаю компромисс, – отрывисто проговорила она. – Я переезжаю к тебе, а о кольце и браке мы поговорим, допустим, через месяц. – Маша… – Я не отказываюсь от твоего предложения, милый. Правда, не отказываюсь. Просто мы ещё в любви друг другу не признались, а ты меня уже замуж зо… Богдан стремительно развернул её к себе лицом и заглянул в глаза. – Родная, только не говори, что думаешь, что я тебя не люблю! – Я так не думаю, – она улыбнулась и, привстав на цыпочки, обняла его за шею. – Я ещё никого и никогда так не любил как тебя. Девушка улыбнулась ещё шире и радостнее, освещая собой всё вокруг и ускоряя его сердце, уже давно ему на самом деле не принадлежащее, до неизведанных ранее пределов. – Ты же знаешь, что ты для меня всё. Ты же… – Зорин сбился. Сказать хотелось многое, но слов, чтобы описать то, что чувствовал по отношению к ней будто бы не хватало. – Ты же, правда, всё, Машенька. Я поэтому-то и хочу поскорее тебя окольцевать. – Богдаш, я тоже тебя люблю. Очень сильно люблю и, думаю, для тебя это давно не новость. Да, не новость, но всё равно из-за этих слов в душе нешуточная буря случилась и дыхание перехватило. Уткнувшись своим лбом в её, он словил себя на том, что уже и не помнит как было до и, самое главное, не хочет помнить. Всё равно до неё в его жизни ничего важного и ценного не было. – Я хочу, чтобы ты была всегда рядом. Семью с тобой хочу. Детей. – Буду. И семья у нас будет. И дети, надеюсь, тоже будут. – Надеешься? Почему? – Потому что я всё ещё девственница, Богдан, – рассмеялась Баженова. – И если мы продолжим в том же темпе, то я останусь ею надолго. Мужчина хмыкнул и прижал её к себе теснее. – Ты, действительно, согласна переехать ко мне? – Да. – В самое ближайшее время? – Да. – А замуж через месяц? – Возможно, – она игриво подмигнула и принялась расстёгивать пуговицы уже на его рубашке. – А, может, и раньше, кто знает. – Принято. Скинув по очереди пиджак, потом рубашку, Богдан подхватил девушку на руки и направился к кровати. По пути мысленно напомнил себе не торопиться, не пугать своим натиском, не накидываться как голодный зверь, чтобы случайно не навредить и не сделать больнее, чем намеревался сделать. Машенька же хрупкая. Нежная. А у него силы немерено и мозги рядом с ней, готовой идти до конца, отключились. Ещё и тату… Стянув с неё брюки и трусики, он пристально оглядел шикарные девичьи ножки, бёдра, округлые ягодицы, но снова не нашёл искомого. Изящные ступни с пальчиками также оказались чистыми, что запутало его пуще прежнего. – Так, Марусь, я не понял, ты была там или нет? – с трудом оторвавшись от разглядывания её обнажённой, спросил мужчина. – Была, – Баженова, кажется, еле сдерживала смех. – И? – И я там просто посидела на стульчике пока моя подруга делала тату. В качестве моральной поддержки. Для того, чтобы понять сквозь туман страсти, что она его обхитрила, Зорину понадобилось пару секунд и потом ещё несколько, чтобы избавиться от остальной своей одежды. Ей мгновенно стало не до веселья. Задержав дыхание, Маша пробежалась по нему глазами, полными любви, желания и восхищения, и от этого взгляда возбуждение усилилось в разы и во рту пересохло. Не помнил, чтобы кто-то ещё так смотрел. Не помнил, чтобы кого-то ещё также дико хотел. Не помнил, вообще, никого до неё. – Значит, всё-таки играла, – навис сверху. – А я -то уже было приготовился от твоего отца получать, – наклонился, прошёлся поцелуями от шеи до груди и вобрал в рот тугой сосок. – За то, что плохо на тебя влияю, – перешёл таким же путём к другой вершинке. – Порчу хорошую девочку и учу непотребным вещам. Баженова шумно втянула носом воздух, одной рукой поглаживая его затылок, а второй изучая прикосновениями плечи, спину, грудь и остальное, до чего дотягивалась. Невинно, осторожно, не спеша, но, даже несмотря на это, его срывало нешуточно. Горел от неё. От её близости, от тела, от чувств. И вроде бы уже трогал, видел, ощущал, целовал, ласкал, проникал, как и сейчас, пальцами глубоко, готовил языком, вырывал один стон за другим, а всё равно будто в первый раз дорвался. Всё равно набросился как дикий, сколько себя не уговаривал не спешить. Всё равно был готов сожрать, зацеловать, облизать всю. Всё равно было мало. Дышал ею. Запускал в лёгкие цветочный аромат и дурел от осознания того, что лежащее под ним счастье с густыми волосами, в которые было так приятно запускать ладони, чайными глазами с безусловной любовью, вкусными, припухшими от его натиска губами, милыми ямочками на щеках, с безупречным телом, идеально с ним совпадающим, и безграничным доверием его. Его счастье. Его девочка. Его Машенька. Его. – Я… – голос не слушался и звучал как у курильщика со стажем. – Родная, – замер, упёршись головкой члена к её входу. – Если что… Не молчи только, ладно? Маша, заведённая до предела, румяная и в новых засосах (и когда только успел их поставить?), смотрела на него во все свои прекрасные глаза и похоже совершенно потеряла связь с реальностью. Он сам-то был на волоске. Сам, казалось, взорвётся, если сейчас же не окажется в ней. – Сладкая, ты слышишь? Девушка вместо ответа потянулась к его губам и поцеловала, одновременно подаваясь бёдрами навстречу и раскрываясь. Проскользнул внутрь, с жаром отвечая на поцелуй. Снова замер, давая ей возможность привыкнуть к нему, запоминая этот момент вплоть до миллисекунды и наслаждаясь и одновременно съезжая с катушек от остроты ощущений. Затем проник ещё глубже, ещё, ещё и одним толчком вошёл полностью, познавая себя, её и весь мир в целом заново. То, как в ней тесно, горячо, идеально. То, как весь настроен лишь на неё одну. То, как всё его естество тянется, сосредотачивается, цепляется, соединяется с ней, а удовольствие из сумасшедшего переходит в разряд нереального и прошивает от макушки до пят током. Один раз, второй, третий… На шестой волне Зорин перестал считать. – Б-б-богд-дан, – жарко произнесла она, прервав поцелуй. – Я… – Больно? В мозг словно ваты кто-то напихал. Одурманенный происходящим, отчаянно пытался вспомнить как соображать и как не свихнуться от необъятных чувств и эмоций, накрывающих, связывающих по рукам и ногам, вызывающих привыкание с одного мгновения до последнего вздоха. – Нет, наоборот, – Маша окинула пьяным от желания взглядом его лицо и чуть напряжённо улыбнулась. – Я думала будет хуже. – А я даже не представлял, что мне будет так… – слова снова не находились. Ни цензурные, ни матерные. Только кайф и наслаждение, распространяющееся дрожью от места, где их тела соединялись, до кончиков пальцев. – Так… Девичья ладошка накрыла его грудь с левой стороны, где лихорадочно билось сердце. – Я чувствую как, – опустила глаза вниз, туда, где они совпали как детали конструктора. – И там тоже чувствую, – снова посмотрела в лицо. – Ты твёрдый… – Но не железный же, сладкая. Вело от неё пуще прежнего. Мышцы гудели от напряжения. Не двигался благодаря остаткам силы воли и тёплым светло-карим глазам напротив, пленивших его не угрозами и оружием, а одной любовью. – Тогда не останавливайся. Я выдержу. – Машенька, если… – воздух между ними, казалось, искрился и дышать было тяжело. – Не молчи. Баженова кивнула, обняла его покрепче и, когда он начал двигаться, действительно, не стала молчать. Нежным, иногда прерывающимся от толчков и избытка эмоций голосом она принялась сводить Богдана с ума, делясь тем, что чувствует с ним, как его любит, как ей приятны их поцелуи, объятия и ласки. Рассказывала о том, что только его и хотела, что никого больше не видела, что лишь с ним вспыхивала от одного взгляда. Мужчина впитывал в себя каждое её слово, ловил сбитое дыхание губами и ими же наряду с касаниями, толчками и стонами отвечал взаимностью. Отвечал, пока всё-таки не сгорел, кончив. Отвечал, пока не пропал в пике наслаждения. Отвечал, пока не растворился в ней, в её руках и глазах до талого. И в Машиных же объятиях нашёл себя после. И в который раз понял, что хочет находиться в них вплоть до следующего большого взрыва, а потом до перевёрнутой горизонтально восьмёрки. И широко улыбнулся, глядя в светящиеся счастьем чайные глаза в обрамлении длинных пушистых ресниц и зная, что так отныне и будет.