Глава 11. АЛЬБИНА

58 

Наше время…

В отражении зеркала я увидела, как он остановился в дверях ванной и прислонился к дверному косяку.

Движение было таким сексуальным, что сердце дало осечку, споткнулось. И продолжило биться с трудом, когда он вошёл и остановился у меня за спиной.

На его фоне я казалась такой маленькой, а он, наоборот, таким большим, высоким, сильным — и мне чертовски это нравилось.

— Распущу? — спросил он, глядя на мои волосы.

Никогда раньше он об этом не спрашивал, и это было так неожиданно волнующе.

Я знала, что ему нравятся мои волосы. Но когда они рассыпались по плечам, а он запустил в них руки, разделяя на пряди, едва не застонала от удовольствия.

Я видела в отражении, как он улыбнулся краешком губ, и развернулась к нему лицом.

Как же Я по нему соскучилась. И пусть знала на этом теле каждую родинку, невольно сглотнула, и меня окатило волной жара.

Пожалуй, он был даже лучше, чем я привыкла думать. И словно каким-то новым.

Не касаясь, я провела ладонью над его грудью. Он поймал её руку и прижал к коже.

Меня словно шарахнуло током. Он выглядел высеченной из мрамора статуей, но кожа была гладкой и горячей, упругой, но податливой, бархатистой, но живой.

— Можешь меня трогать.

— Где хочу? — улыбнулась я.

Твою мать! Где я только его уже не трогала, но его предложение звучало так свежо и неожиданно, что меня качнуло. Захотелось ощупать его целиком. И облизать. И съесть.

А ещё вынюхать как любимые духи, без остатка.

— Мне нравится, когда меня трогают, — шепнул он улыбаясь. Я ткнулась в его шею, скользнула руками по груди, талии, поднялась по спине. Он покрылся мурашками. Я вдохнула его запах полной грудью. — И нюхают, — добавил он.

— М-м-м… — довольно замычала я.

— Это всего лишь я, — едва сдержался он, чтобы снова не улыбнуться.

— Нет, просто это — ты.

«Только не молчи, — почти взмолилась я мысленно. — Не молчи, пожалуйста!»

Вид его спортивного тела, прикосновения к его горячей коже, его запах распаляли докрасна, но слова, — самые обычные, простые, через рот, — как же, оказывается, их не хватает.

Он сдвинул её волосы в сторону и легонько поцеловал за ухом.

Медленно провёл руками по шее, вниз по спине.

— Перейдём к поцелуям?

— О, да-а-а… — выдохнула я. — Куда ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала?

— Сначала я хочу, чтобы ты обняла меня за шею.

— Так? — замерла я, не касаясь его кожи.

— Ближе.

— Так, — подвинулась чуть-чуть.

— Ещё ближе, — не сделал он ни единой попытки прижать меня к себе, глядя таким новым, терпеливым, добрым взглядом, что я почувствовала себя робкой ученицей в руках мастера, и мне чертовски нравилась эта роль.

Я слегка поднялась на цыпочки, и наши тела… совпали. Каждой выемкой идеально подошли друг другу. И эти простенькие объятия, и этот тонкий слой одежды, что нас сейчас разделял, и его вопросы, и мои ответы — мне так всего этого не хватало.

— Мне нравится тебя обнимать, — сказала я.

Правда, мне в живот упёрся его член.

— Можешь не обращать на него внимание, — великодушно разрешил он.

— Но я же всего лишь…— неожиданно смутилась я.

— Это работает в обе стороны. Тебе нравится меня обнимать, мне нравится, что ты меня обнимаешь.

— Куда тебя поцеловать?

— В висок.

Я легонько коснулась губами его кожи. Он прикрыл глаза.

— Теперь ниже.

Я коснулась щеки.

— Теперь в уголок губ.

Ну нет, больше терпеть я не могла.

Запустила пальцы в его волосы. Накрыла губами его губы.

Он перехватил инициативу. Скользнул языком внутрь. Требовательно, но бережно. Скользнул по нижней губе, по верхней, дразня, коснулся языка.

Я сходила от него с ума.

В животе порхали бабочки. В венах кипела кровь.

И почти потеряла сознание, когда он крепче прижал меня к себе, чтобы я не упала.

О, боги! А я даже одежду не сняла. Да и он был в брюках.

— Я хочу слышать, о чём ты думаешь, — смотрела я затуманенными желанием взглядом.

— Я думаю, что у тебя на заднице останутся синяки от этой мраморной столешницы, — ответил он и потянул меня в комнату…

Я открыла глаза.

Нет! Нет, нет, нет! Я требую продолжения банкета.

Возбуждённый сном организм требовал секса. Требовал оргазма. Требовал…

Я резко села в кровати.

Но это ведь был не сон.

Я знала кто он. Я помнила, что будет дальше. Он уложит меня в постель. И я безмятежно просплю всю ночь на его плече. А утром он уйдёт. И вернётся только через неделю.

Всю неделю будет присылать мне на работу цветы, шары, игрушки и сладости.

Но не напишет ни слова. И не возьмёт трубку. А потом снова заедет вечером в пятницу.

И мы начнём с невинных поцелуев, а закончим… тоже поцелуями. Я словно только что обнаружу у себя грудь. И узнаю, что её выпуклые, вечно торчащие соски — мечта всех мужчин и младенцев. Узнаю, что мне нравятся психологические триллеры и детективы, а не слезливые мелодрамы. И у нас вместе здорово получается разгадывать сканворды.

А до секса так и не дойдёт. Вернее, дойдёт, но очень-очень не сразу.

Я нащупала ногами тапочки. И шаркая, побрела на кухню.

Над городом стояла глубокая ночь.

Улицы засыпал снег.

В квартире подо мной, наконец, горел свет, освещая двор.

Мы не виделись с Русланом больше недели. Он пригнал с ремонта машину, поставил под окнами и принёс ключи. Спросил, хочу ли я встретиться с Марго, но я отказалась. И больше не приходил. Макс сказал, он улетел в Москву по делам. Но раз свет горел, значит, уже вернулся.

Да, я точно знала, кто он. Но это ничего не меняло.

С памятью, без памяти — я выбрала его. Снова.

А ещё я ему соврала.

На ходу придумала детские воспоминания.

Да не помнила я никаких Телепузиков! Просто хотела увидеть, как он отреагирует — и его реакция была бесценна. Он знал обо мне всё. И вряд ли узнал вот прям вчера. За несколько недель он не научился бы угадывать, с какой ноги я шагну, что меня рассмешит, а чем, наоборот, шутить не стоит. Это приходит с годами.

А потом я сорвала, что хочу встречаться с Максом. А я не хочу. И не хотела. И не встречаюсь.

Мне просто надо было побыть одной. У меня была причина, чтобы взять паузу. Я должна была убедиться, что никого, кроме Руслана в моей жизни не было.

И неожиданно поняла, кто мне может с этим помочь.

59

Я позвонила Игорю Камалову в тот же вечер. По видеосвязи.

— Нет, Альбин, — улыбнулся он на мой вопрос. — Мы очень давно с тобой не встречались, но говорили как раз перед аварией, поэтому могу повторить, что ты мне тогда о себе рассказала.

— Буду тебе очень благодарна, — собралась я внимать каждому слову.

И он рассказал то, о чём я и сама отчасти уже догадалась.

Я пыталась строить новую жизнь, встречалась с парнями сайтов знакомств, но в итоге всё равно ни с кем даже до второго свидания не дошло. В итоге я всё равно переспала с бывшим.

— Он бы тебя и не отпустил, — добавил Игорь неожиданно. — Он тебя отпускал, когда ты сама уходила. Давал тебе время, а потом всё равно отвоёвывал: у других, у себя самой. Отвоёвывал — и возвращал. Вы через многое прошли, Аль. Да, ошибались. Да, делали друг другу больно. Никто не идеален. Но ничто не заставило Руслана от тебя отказаться, а тебя — его предать. Вы всё же созданы друг для друга, — вздохнул он.

Именно это я и хотела услышать.

Я не стала говорить Игорю Камалову, что никакой другой ответ меня бы не устроил, у него и своих проблем хватало: он уволился и больше не работал на отца, у него была девушка, ради которой он его ослушался и я искренне хотела, чтобы всё у них сложилось. Но у меня была своя жизнь и причина, по которой я хотела знать, что никого, кроме Руслана, в моей жизни не было.

Эта причина лежала сейчас передо мной на столе.

Она была пластиковой и продолговатой. И одно из её окошек показывало две красных полоски.

Я беременна. И это ребёнок Руслана. Наш с ним малыш.

А ещё на кухонном столе лежал дневник Дианы.

Я прочитала его полностью. От корки до корки. Некоторые места несколько раз.

Нет, не те, где Диана описывает пенисы своей «недельки», хотя это и было забавно: тонкий английский, как стручок фасоли, у Понедельника, похожий на сосиску в тесте у Вторника, у Среды — толстый как кабачок. У неё было ровно семь постоянных клиентов, которых она звала по дням недели, и брала нового, только когда предыдущий «выбывал».

По ней сходили с ума, её заваливали деньгами и подарками, ради неё совершали подвиги (читай: творили безумства), проматывали состояния, стрелялись, сжигали себя заживо под её окнами (это я прочитала в интернете о том, как один из её кавалеров прилюдно облил себя бензином, потому что она его отвергла), заполняли для неё шампанским фонтаны на центральной площади.

А она развозила корзины с цветами по кладбищам, разбрасывала из окон порезанные на клочки купюры. Она словно ходила босиком по стёклам, неизменно весела и равнодушна.

Её прозвали Девушка Без Сердца или Шальная Диана.

Но я перечитывала не её шальные выходки, я перечитывала страницы, где она писала про сероглазого мальчишку с пятого этажа.

Его звали Санька. И он жил один с дедом.

Дед, Санька и женщина, близкая подруга деда, что помогала им по хозяйству, стали единственными людьми, кто не видел в Диане в первую очередь проститутку, а потом уже женщину.

Они видели в ней человека, хорошего, доброго, смелого, и стали для неё как настоящая семья.

Они её любили, и она их любила искренне и безгранично.

Приносила Саньке сочни с вишней, а деду ржаной хлеб.

Ставила на локти старых пиджаков профессора элегантные заплатки.

Штопала Санькины штаны.

— Ох, и драчун ты всё же! — сетовала она, зашивая очередную дыру.

— Ну а чо они, — шмыгал Санька разбитым носом, — говорят всякое.

— Говорят и пусть говорят, а ты учись лучше. Что там вам задали сегодня по истории?

— Да там всякая ерунда. Я всё это уже давно знаю. Византийская империя…

Я налила себе воды. И отпивая небольшими глотками, смотрела, как падает за окном снег.

Он был драчуном. Он истово любил деда. Спасал глупых кошек. Кулаками боролся за справедливость. Защищал Диану. А ещё очень нравился рыжей девчонке с третьего этажа.

Вместе с Дианой и дедом они встречали Новый год и запускали с крыши дома петарды.

А однажды Санька тяжело заболел, и Диана неделю просидела у его постели, к чёрту отменив всех клиентов.

Ему было одиннадцать, когда они познакомились.

Пятнадцать, когда бордель прикрыли и Диана уехала.

Он не плакал, когда они прощались.

Он никогда не плакал, потому что был ещё мальчишкой, но уже мужчиной.

Я только не понимала, почему его звали Санька.

Ведь это был Руслан.

Но я знала, у кого есть ответы…

— Прости, пробки, — кинула сумку на пустой стул Таня и посмотрела на меня вопросительно.

Я пригласила её в ресторан, сказав, что хочу поговорить. И она приехала.

— Заказывай что хочешь, я угощаю, — сказала я.

— Спасибо, моя хорошая. Но я женщина состоятельная. Могу за себя заплатить. Я дизайнер. У меня своя контора, своя строительная бригада, — она тряхнула рыжими волосами и верно оценила и мой взгляд, и незаданный вопрос. — Решила вернуть свой настоящий цвет. Надоело красить корни.

— Что пьёт мадам? — подошёл к нам пожилой официант.

— Мадам пьёт мужскую кровь, — откинула Таня волосы за спину, — но сегодня шампанское.

— Скажи, — посмотрела я на неё, когда мы, наконец, утрясли все организационные вопросы: кто что будет есть и пить, на ты или на вы обращаемся, обсудили погоду и перешли к делу. — А ты помнишь Диану? Из моей квартиры?

— Да кто ж её не помнит, ту Шальную Диану! — хмыкнула Таня. — Моя мать на них и жалобы писала, и ментам жаловалась, но тем, видать, платили. Менты придут типа с проверкой, а потом гудят с девками всю ночь. Из табельного оружия палят, на машинах с мигалками их катают. Весело было.

— А сама Диана? Какой она была?

— Ну если кратко, то с надрывом, — доставала Таня кости из нежной лососины, щедро запивая нежную рыбу шампанским. — У Митяева, знаешь, есть такая песня. Ты могла бы первою встретиться со мной… И остаться нервною брошенной женой… Или безответною, тихой, неживой… Будто с незаметною раной ножевой, — намурлыкала она. — Вот эта Диана была словно с кровоточащей раной в груди, только была не тихая. Шальная, отчаянная, бесстрашная.

— Словно ей всё равно, — кивнула я.

— Именно так.

— Что же с ней произошло?

— Я, конечно, точно не знаю. Что мне там было, десять, может, одиннадцать, когда она снова появилась. Но болтали разное. Кто говорил, что она потеряла ребёнка, поэтому ушла от мужа и вернулась, другие, что отец малышки отобрал у неё дочь и видеться с ней запретил.

— Вернулась, значит, она жила там и раньше?

— Её мать всю жизнь держала бордель. Диана в нём родилась и выросла. Куда ещё ей было возвращаться? Конечно, когда муж отобрал у неё ребёнка и выгнал, она вернулась домой. 

60

— Почему отобрал?

— Ну как почему! Она ж была шалавой. Зачем ребёнку такая мать?

— А разве шалава не может быть хорошей матерью? — искренне возмутилась я. — Какое право он имел решать, что лучше её ребёнку? Чужая тётка или родная мать — есть разница!

— Ты не кипятись, — погладила меня по руке Таня. — Это ж просто болтовня. Там и другие версии были. А тебя чужая тётка что ли растила?

— Ну, типа того, — вздохнула я. Что-то я и правда, приняла слишком близко к сердцу судьбу этой девочки. — Моя мама умерла. Вернее, её убили. А какие другие версии?

— Говорили, малышка умерла. Ей было лет пять. Она очень её любила и пережить смерть не смогла. Вот потому и мужа бросила, и стала… такой, словно искала беды, — вздохнула Таня.

— А что с ней случилось потом?

— Да кто ж её знает. Вроде сбежала с каким-то нищим художником. Эх, какие мужики за ней бегали, — подлила себе Танька шампанского сама, не дожидаясь нерасторопного официанта. — С какими деньжищами, страшно сказать, — вернула в ведёрко со льдом бутылку. — А она… выбрала! Ходили слухи, что кто-то из них, из отвергнутых, её всё же нашёл. Не смирился. Так не доставайся же ты никому, — изобразила она в руке нож и замахнулась. — Говорят, зарезали её.

— Ясно, — кивнула я, пытаясь вспомнить, откуда фраза «Да не доставайся же ты никому!»

Отелло? Бесприданница?

Кажется, Бесприданница.

Значит, всё же сбежала Диана со своим Четвергом. Был он, правда, не нищим. Но таким же, как она, неприкаянным. Поэтому она, наверное, его и выбрала.

Стало грустно. Так хотелось верить, что она вырвалась. Что всё у них хорошо. И живут они где-то тихо и счастливо.

— Ну, за нас, красивых девчонок! — подняла Таня бокал.

— Скажи, а почему квартира профессора стоит пустой? — спросила я, ковыряя крольчатину.

— Ну так дед умер, — снова принялась она за рыбу.

— А Санька? — спросила я с замиранием сердца.

— А Санька живёт сейчас в моей бывшей квартире, — хмыкнула она. — И зовут его Руслан.

Я едва сдержала улыбку. Ведь знала, что это он.

«Что это всегда был он!» — чуть не вырвалось у меня вслух. Но к Шальной Диане это уже не имело никакого отношения.

— А почему Санька? — спросила я, пока Таня вытаскивала изо рта рыбную кость.

— Да кто ж его знает. Дед его был с придурью. Сказал Санька, значит, Санька. А что родители назвали сына Руслан, ему было по херу.

— А почему Руслан в своей квартире не живёт?

— А вот этого я не знаю. Он же в шестнадцать в училище поступил, потом дальше куда-то в разведку, в Москву, за границу. Вернулся, только когда дед захворал. А как тот помер, дверь закрыл и больше ни разу не появлялся. Пока вот, вдруг квартиру у меня не снял. Что, как, почему, я и не спрашивала. Да у него и не спросишь, — улыбнулась она. Тепло. Загадочно. — Усмехнётся и промолчит… Блядь! Как я его любила, — выдохнула она. Откинулась к спинке. Подула в вырез кофточки. — Аж в жар бросило. До трясучки. Все тетрадки исписала: дым, дым, дым. Даже курить начала. Казалось, так я к нему ближе, он же Дымов.

— А он?

— А что он, — усмехнулась она. — Он птица не моего полёта. Крылья расправил и улетел. Дальше поцелуев у нас так и не зашло. Я, правда, в училище к нему ещё год ездила, а потом встретила там другого парня. И вот с ним у нас всё было. Ладно, что-то разболталась я, — подняла она почти пустую бутылку. — А ты чего переехала? Твои строители говорили, ты вроде из Москвы?

— Из-за работы, — соврала я.

Меньше всего мне хотелось говорить о себе, поэтому я скупо кивнула и засобиралась.

— Ладно, Тань, спасибо тебе, что пришла.

— Да ты обращайся, если что надо. Я баба простая. Живу тоже просто.

— А муж, дети?

— Не сложилось. Одна ращу пацана. В этом году пятнадцать засранцу исполнилось.

— Я заплачу, — поднялась я. — Тебе взять ещё чего-нибудь? Десерт? Шампанское?

— Да брось. Я сама закажу. Не выдумывай. Сына подожду. Он уже едет, — посмотрела она в телефон. — Его чем-нибудь покормлю. Хорошо здесь.

Но я всё же достала карточку. Зря мне Руслан её что ли оставлял.

— А давно, кстати, Дымов квартиру у тебя снял?

— Так, месяца ещё нет. А что? — прищурилась она.

— Нет, ничего, — качнула я головой.

— О, вот и мой! — махнула она рукой мальчишке.

Да ну… Да нет, качнула я головой, всматриваясь в эти знакомые вихры, в эти глаза.

Не может быть!

— Привет! — поздоровался мальчишка.

— Привет! — ответила я, уступая ему место.

Сбоку что-то хлопнуло.

Я вздрогнула.

Оказалось, за соседним столом просто открыли ещё бутылку шампанского.

Я улыбнулась Таниному сыну, машинально подумав, что Самарский в свои пятнадцать, наверное, тоже был худым, дерзким, ершистым забиякой, как Руслан.

И замерла, как вкопанная…

Мой родной. Любимый. Единственный. Сволочь ты моя ненаглядная…

Я вспомнила, как однажды кричала ему: «Если ты уйдёшь, я вырву на хер твоё сердце. Потому что оно принадлежит мне! И я его вырву — а ты живи как хочешь!»

Вспомнила, как держала его за руку, когда его ранили.

Блики солнца на его спине по утрам в спальне.

Запах его тёплой кожи.

И как однажды, когда надежды, что он выкарабкается, почти не осталось, я уже не могла плакать. И не могла просить его держаться. Нельзя заставлять человека так страдать, превозмогая свои силы. Я готова была его отпустить, только бы ему не пришлось больше терпеть. А он вдруг сказал: «Знаешь, о чём я жалею? Что у нас нет детей. Что, когда меня не станет, никто не будет напоминать тебе обо мне. Никто не посмотрит на тебя моими серыми глазами».

«Ты думаешь, мне нужен кто-то или что-то, чтобы о тебе напоминать? — ответила я тогда. — Ничто никогда не заставит меня тебя забыть».

Нет. Даже если однажды я всё забуду, ничто и никогда не заставит меня тебя разлюбить, Руслан, подумала я сейчас.

Чёртова ты грёбаная любовь всей моей жизни.

Руслан Дымов.

И так ли уж важно, помню я тот день, когда мы встретились, и все те ссоры, что нас разлучили, если они нас всё равно не разлучили?

Так ли уж важно, сколько раз мы друг от друга уходили, если мы возвращались?

Так ли уж важно помнить или всё же куда ценнее наша способность забывать?

61

— Привет, принцесса! — белозубо улыбнулся Макс на пороге.

— Самарский, я тебя умоляю, — закрыла я за ним дверь. — Я не за тем тебе звонила.

— Воу! Альбина Викторовна? — неловко закашлялся он. — С возвращением.

— Спасибо! — я упёрла руки в бока.

— Ну слава богу! А то брат Руслан скоро дырку во мне своим гневным взглядом просверлит.

— Брат Руслан? — хмыкнула я. — Ты, засранец, использовал на мне чёртову методичку.

— Да ну, какая методичка, Альбина Викторовна, — прижал руки к груди чёртов паяц Самарский. — Всё искренне, от души.

— Хочешь услышать мой голос? Хочешь меня увидеть? — передразнила я. — Принцесса. Щеночки. Серьёзно? Заткнись лучше, Самарский.

— Уже заткнулся, — показал он, как застёгивает рот на замок.

— И за это ты будешь мне помогать.

— Слушаю и повинуюсь, — склонился он в вычурном поклоне, как джин. — А что надо делать? И дальше изводить нашего сурового витязя?

— И не мечтай!

— Чёрт! Жаль. Это было весело.

Я кивнула на диван, проводив Самарского до гостиной.

— Рассказывай. Самые важные вещи, что я должна знать о Руслане.

— Может, ты всё же сама? — жалобно сложил он брови домиком. — Никто не знает Дыма лучше, чем ты. А то наговорю лишнего…

— Самарский, — посмотрела я строго. — Ты две недели парил мне мозги и отрабатывал на мне свои грязные методы! Ты думаешь, я прощу тебе это за красивые глаза?

— А разве они не красивые? — кокетливо приподнял он бровь.

— Макс, — я покачала головой угрожающе. — Дым и так тебя прокрутит на фарш, если я расскажу, как ты меня охмурял, не усугубляй своё и без того шаткое положение.

— Понял, понял, — поднял он руки. — Ну, дай хоть подумать.

— Сомневаюсь, что тебе это требуется, — нависала я над ним грозовой тучей. — Но давай начнём с простого. Он не приехал. И не позвонил. После нашей последней встречи до аварии, после бара и коттеджа. Он явился только на третий день. Почему?

— Он попал в СИЗО, Аль, — выдохнул Самарский. — Дым бы никогда так с тобой не поступил, словно добился чего хотел и забыл. Он просто не мог ни приехать, ни позвонить. Физически не мог. Будь он прикован к стене за руку, уверен, откусил бы себе руку и сбежал ради тебя. Но его закрыли в четырёх стенах на пятнадцать суток. Хорошо, что мне удалось вытащить его всего через три дня.

Так я и думала, что у него были причины, кивнула я. Сейчас мне действительно казалось, что иначе он не мог, это же Руслан. Мой Руслан, чёрт побери! Но как всё же порой сильны в нас старые обиды, что мы спорим с неоспоримым, опровергаем неопровержимое, не замечаем очевидного. Мне бы волноваться: где он, что с ним, а я закусила удила.

Женщины как очень злые кони:

На дыбы, закусит удила!

Может, я чего-нибудь не понял,

Но она обиделась, ушла... *

— Что ещё? — выдохнула я, глядя на Самарского.

— Ну-у-у, наверное, — оживился тот, — Дым хотел бы объяснить, что предложил тебе развестись, потому что твой отец, по сути, не оставил ему выбора. Ну и моя подлила масла в огонь.

— Что это значит?

— Ваш папа, Альбина Викторовна, сказал, что пока Руслан с тобой не разведётся, он не перепишет на тебя акции, дом в Тоскане ну и ещё какие-то активы. Конечно, Руслан не мог рисковать твоим наследством и допустить, чтобы всё это досталось какой-нибудь его очередной соске. А Светка-2 юрист, ты же помнишь?

— Я помню.

— Вот, она сказала, что это правильно, нам бы тоже не мешало переписать кое-какие документы, пока вы будете в разводе, устав изменить ну и так по мелочам, чтобы не вышло, как когда разводился я.

— Когда Светка-1 чуть не оттяпала половину вашей компании, — догадалась я.

— Только Рус хотел, чтобы, если с ним что случится, всё осталось тебе. Поэтому и заикнулся про развод. А ты…

А я обиделась. Каким же сейчас всё это казалось мне неважным.

— Понятно, — кивнула я. — Что ещё?

— Ну ещё… Думаю, он хотел бы рассказать тебе правду о нашей блядской работе. Что по профессии мы чёртовы засланцы в стан врага, шпионы, провокаторы, вербовщики. Но в жизни мы совсем другие. Это просто наша работа — соблазнить, получить что надо. Думаю, Дым был бы куда счастливее, если бы ты приняла его со всем этим говном.

— Ясно, — коротко кивнула я, как бы говоря, что приму это к сведению. Что Дым уже рассказал, и я уже приняла, Самарскому знать не обязательно.

Он тяжело вздохнул.

— Ну, ещё, — он тяжело вздохнул. — Самое сложное. Для него. Он дал деду обещание, что тебя найдёт. Поэтому устроился к тебе телохранителем.

— Зачем? — удивилась я.

— Этого я не могу тебе сказать, потому что сам не знаю. Но я могу рассказать, как мы это провернули, — посмотрел он с опаской. Я кивнула, чтобы продолжал. — Мы отправили твоему отцу письмо с угрозами от одного урода, которого ты отшила в сети. Поэтому отец и нанял Руслана.

— Твою мать! — выдохнула я. — Твою. Мать.

А вот это стало для меня полным сюрпризом.

— Чёртовы лгуны!

Я подхватила с дивана сборник стихов и запустила им в стену. Но попадись мне под руку, что потяжелее, запустила бы и этим.

— Аля! Аля, послушай! — подскочил Самарский. — Руслан дал деду слово, но так его и не сдержал, потому что оно касалось тебя. Потому что ты стала самым дорогим человеком в его жизни. Единственным человеком. У него же больше никого нет. Только ты. Поэтому больше не вошёл в ту квартиру, где запер свои детские воспоминания и свою прежнюю жизнь. Она запечатана его невыполненным обещанием. Больше я ничего не знаю.

— Не знаешь, что он должен был мне рассказать? — с недоверием прищурилась я.

— Это же Дым, господи! С него слова лишнего не вытянешь. Конечно, я не знаю. Да меня это и не касается. Это только между вами.

— Значит, он попал в мой дом обманом?

— Ну, если по совести, то да.

— А потом соблазнил бабу моего отца.

— Ну технически. Это я её должен был соблазнить, но у меня там проблемы возникли с женой, поэтому Дым её дособлазнял. Но ты пойми, это для нас обыденность, это наша работа, ничего личного. Он с ней даже не спал. Хоть это и неважно.

— Это для тебя неважно. Для меня неважно. А отец её любил. Понимаешь, любил? Если бы я поняла это тогда. Но я просто была глупым подростком, который не хотел, чтобы его родители разводились. Мне было невдомёк, как на самом деле между взрослыми бывает всё сложно. Тогда мне было не понять.

— А сейчас? Ты понимаешь больше?

———

*Владимир Высоцкий

62 

— Намного, Макс. Сейчас я нашла с сети эту чёртову Кристину, увидела, что она собралась замуж за какого-то олигарха и поняла, что отцу до сих пор не всё равно. А ещё я вспомнила, что перестала с ними общаться, потому что отец с Марго подали на развод. Понимаешь, он всё равно развёлся? Пусть спустя несколько лет, но развёлся.

— Да, я знаю, — кинул Самарский. — Руслан мне сказал. Марго прилетала. Они поговорили. Он тоже был не в курсе, что Марго с твоим отцом развелись.

— Ну, теперь в курсе. И я тоже. Наверное, ради того, чтобы на всё взглянуть со стороны, мне стоило потерять память. Чтобы всё встало на свои места.

— Твой отец пытался вас с Русланом поссорить, Аль. Не раз и не два. И воспользовался тем, что у тебя амнезия. Дым пулю получил из-за него.

— Это был маньяк и он стрелял в Марго!

— Да, я тоже дурак так думал. И спорил с Дымом до усрачки. Беда в том, что это был не маньяк. И твою маму тоже застрелил не маньяк, хоть это есть и в сети, и в полицейских протоколах, и где угодно. Твою маму заказал твой отец, Аль.

— Что?!

— Да, твой отец, которого ты сейчас так усердно защищаешь.

— Но зачем?

— Чтобы жениться на Марго.

— То есть это не так совпало… Он это устроил? Он убил маму?!

В грудь словно вонзили кол. Отец?!

— И Руслан ищет чёртова маньяка, чтобы это доказать. Потому что Дориан Грей один знает правду, что он её не убивал. И это, кстати, — ткнул он в картину на стене. — Это её портрет.

— Ну, конечно, картины же здесь не было, — вспомнила я. — Здесь было зеркало. А потом…

— Потом ты вернулась из больницы, и Руслан чуть не поседел, когда её здесь увидел. Чёртов маньяк объявился в городе, и он был в твоей квартире.

— Нет, Макс, ты не понимаешь, — прошагав в коридор, я перевернула я картину. — Вот, — ткнула я в подпись. — Видишь?

— Что?

— Ты видишь это? Буквы? «ДГ»

— Ну, вижу.

Я сходила в кухню за дневником.

— Да где же это, — листала я, разложив его на пианино. Вот, — ткнула пальцем. Та же подпись.

— И что это значит? — не понимал Самарский.

— Это значит, она пишет про него.

— Кто?

— Диана.

— Кто такая Диана?

— Неважно. Главное, она пишет про него.

— Про кого?

— Про Дориана Грея.

— Господи, это он Четверг! — дошло до меня. — Это с ним она в итоге убежала. И он её любил. По-настоящему. Господи, он Четверг! И Руслан его знал. С детства, понимаешь? Он его знал, а ДГ знает, кто убил мою маму. Он его знал — вот что Руслан хотел мне сказать.

Самарский покачал головой, пока я бегала как потерпевшая из комнаты в комнату, вдруг связав всё, что говорил мне Руслан, что написала Диана, что только что рассказал Самарский и вообще всё, что происходило в моей жизни. И поняла, как я могу исполнить обещание Руслана.

— Да зачем тебе его исполнять? — непонимающе таращился на меня Самарский.

— Какой ты всё же дурак, Макс! Умный, но такой дурак. Ты хоть одну из своих жён любил? Ты вообще любил когда-нибудь?

— Ну, допустим, и что?

— Не похоже.

— Я любил! — выдохнул он, а потом сдулся. — Просто она меня не любила. Ей всегда нравился Руслан. Ну а что я мог с этим сделать?

— Серьёзно? А имя у неё есть? — усмехнулась я.

— Представь себе, — язвительно скривился он. — По иронии судьбы ты её даже знаешь.

— Да ладно!

— Её зовут Таня.

Теперь меня словно пригвоздили к полу.

— Таня? Которая…

— Да, та самая, которая… — горько усмехнулся Самарский. — Она приезжала к Руслану в кадетку, и я… Ну, в общем, мы замутили. Руслан не знает. Но ему в принципе было всё равно. А у нас не сложилось. То ли я был идиотом, то ли ей не зашло. Она даже ездить перестала, наверное, чтобы меня не видеть.

Я судорожно загибала пальцы.

— А сколько тебе тогда было?

— Восемнадцать, сколько, — хмыкнул Макс.

— А сейчас?

Тридцать четыре, я и так знала. А тридцать четыре минус восемнадцать, да минус девять месяцев… пятнадцать. Чёрт, кажется, я знаю, почему она пропала.

— А ты не пытался?.. Ну…

— Что ну?

— Её найти? Узнать, что случилось? Поговорить?

— Нет, конечно.

— Нет, конечно, — передразнила я. Но мне ли осуждать восемнадцатилетнего пацана, который даже не понял, что случилось. И девятнадцатилетнюю девочку, которая решила не портить ему жизнь, ведь он наверняка рассказывал, что собрался дальше учиться, делать карьеру, а тут она… Он решил, что она его бросила и не стал навязываться. Она — что справится сама.

— А ты попытайся, — достала я телефон и отправила ему номер. — Что-то мне подсказывает, не всё для тебя потеряно.

Он посмотрел на меня так, словно я снова стукнулась головой. Но в этот раз потеряла не память, а разум. И я его понимала. Как никогда понимала.

Но у меня был план.

Я вспомнила, зачем оставила кусок старой стены: на обоях остались надписи и под одной из них висели ключи. Теперь я поняла, что это были за ключи.

— Так, всё. — Я отцепила от стены ключи и сунула в карман. — Ты свободен, — сказала Самарскому. — А мне ещё надо кое с кем встретиться. И при этом выглядеть максимально потерянной.

— Он же тебя раскусит с одного взгляда, — усмехнулся Макс.

— Как?

— Ты на себя в зеркало-то посмотри. Нет, не так. Скажи: «Руслан» и посмотри в зеркало, — улыбнулся он. И улыбка у него была по-прежнему обворожительной, но меня больше не вставляло.

— Руслан, — сказала я перед зеркалом, когда Самарский ушёл.

Да, чёрт! Любовь. Её не скроешь.

Но зачем мне её скрывать.

63 

Звонок в Танькиной квартире был просто ужасный.

Как заикающийся соловей. Были бы соседи, всех бы перебудил.

— Аля? — тряхнул головой Руслан, увидев меня на пороге.

Потёр красные глаза, словно я могла ему пригрезиться.

— Увидела, что у тебя свет. Можно?

— Да, конечно, входи, — отступил он вглубь квартиры.

И дизайнер из неё тоже был тот ещё, оглянулась я по сторонам.

Миленько, конечно, но разве здесь можно жить?

«Проходная ванная? Серьёзно?» — заглянула я в крайнее помещение.

И пошла дальше без приглашения.

— Чай, кофе? — предложил Руслан.

«Да не суетись ты, родной» — улыбнулась я. Отмахнулась: — И так не спится.

— Тогда не знаю, что тебе предложить. Честно говоря, у меня больше ничего и нет.

Мне ничего и не надо. Только ты.

— А как же поговорить? — улыбнулась я.

— О, этого добра навалом, — пригласил он меня в кухню.

— Можно я тебя кое о чём спрошу? — оперлась я задницей о подоконник.

— О чём угодно, — щедро разрешил он.

Его кофе давно остыл, а по всему столу были разложены рабочие бумаги.

Руслан их убрал и одним глотком допил кофе.

По его шее прокатился кадык. По моему горлу — спазм. Как хотелось спрятаться в его объятиях, ткнуться в его шею. Почувствовать тепло его тела. Силу его рук. Сбившееся дыхание.

Но не сейчас, Аля! Не сейчас! Держи себя в руках!

— Есть, что-то, что ты хотел сделать, но так и не смог?

— Уф, — выдохнул он. — Я думал, ты спросишь что-нибудь полегче.

— Поверь, это лёгкое.

— Ну… если совсем строго, то да, конечно. Много чего.

— Ну самое-самое, одно. Я уже задавала тебе этот вопрос. В ресторане. И ты ответил, что хотел бы открыть дверь, — подсказала я.

— Тогда мой ответ останется прежним, — пожал плечами Дымов.

— Тогда пойдём, — потянула я его за руку.

Он послушно пошёл. Но мы прошагали мимо двери в мою квартиру и стали подниматься выше.

— И куда мы? — удивился Руслан.

Я сунула ключ в замок.

— Что ты… — уставился на меня.

— Задумала? — улыбнулась я. — Ты хотел открыть эту дверь?

— Аль, я… — замотал он головой.

— Эту, Руслан? Но не мог, потому что не сдержал данное деду обещание?

— Аль! Не надо.

— Надо, Руслан. Ты его не сдержал, потому что оно касается меня?

— Да, — выдохнул он, с опаской глядя, как я поворачиваю ключ.

Я видела, как бьётся венка на его шее, как судорожно он сглотнул, но не дрогнула.

Замок послушно щёлкнул. Дверь скрипнула.

— Ну раз оно касается меня, твоё обещание, — я толкнула дверь. — Ты его выполнил.

— Нет, — качнул он головой.

— Да, Руслан, — кивнула я, приглашая его в квартиру. — Ты должен был мне сказать, что друг Дианы — Дориан Грей? Тот самый Дориан Грей, что убил мою маму? Но он её не убивал, да?

— Откуда ты… — шагнул за мной Руслан в тёмную квартиру.

Наверное, надо было включить свет, но мы оба не решались. Осторожно вдыхали запах старой мебели, книг и рассохшегося дерева и вглядывались в темноту: Руслан — в знакомую, пахшую домом, я — в загадочную и волнующую.

— Я нашла её дневник. В пианино, — развернулась я где-то посреди гостиной.

— Чей дневник? — всё же зажёг Руслан торшер. Комната наполнилась светом тусклой лампочки.

— Дианы, — ответила я и оглянулась. — Боже, как же я хотела сюда попасть. В эту квартиру. Эту комнату. Она так вкусно написала обо всём этом.

— Тут всё в пыли, — пожал плечами Руслан.

— Это неважно, — пошла я вдоль стен, всматриваясь в лица на фотографиях, касаясь корешков книг. — Боже! Это что, её гитара? — обернулась я, увидев в углу на кушетке тёмный гриф с привязанной к нему лентой. — Это так странно, — я коснулась струн.

— Она тебе понравилась? — удивился Руслан.

— Кто, гитара?

— Нет. Диана.

— Конечно. Она с такой теплотой писала про тебя и твоего деда. О том, как ты болел и как её защищал. О том, как вы жили. Как она могла мне не понравиться?

— Она ведь была проституткой. Или об этом она не писала?

— Конечно, писала. И что? — взмахнула я руками. — Она была замечательной.

— Она действительно была замечательной, — он вздохнул. — Но это не всё, что я должен был тебе сказать про неё.

— Про неё и про Дориана Грея? Разве того, что она сбежала с убийцей недостаточно? Этот человек, убил столько женщин, в том числе мою мать. Конечно, я должна его ненавидеть, а её презирать. Конечно, ты не мог сказать мне правду.

— Ну, во-первых, на самом деле его зовут Феликс. «ДГ» — это псевдоним, которым он подписывал свои картины. Во-вторых, он просто был художником, которому были нужны деньги и немного славы. Рисуя портрет очередной заказчицы, он услышал разговор её мужа с друзьями, как бы придумать способ безнаказанно избавляться от опостылевших жён, и предложил свои услуги.

— Предложил, что? — удивилась я. — Убивать этих женщин?

— Не совсем. Он предложил идеальный план. Маньяк. Загадочные убийства. Безутешные мужья, на которых никто не подумает, — ответил Руслан. — Он никого не убивал. Его задача была эпатировать публику и, если что, во всём признаться и взять вину на себя.

— Но зачем?!

— Потому что ему было всё равно. Его любимая девушка вышла замуж. Его картины не покупали. Ему казалось, его жизнь кончена, так какая разница, где и как он её закончит.

— Так это про любовь? — усмехнулась я.

— Всё в этом мире про любовь, Огонёк, — улыбнулся Руслан. — Феликс любил девушку, что вышла замуж за богатого мужика.

— Подожди, подожди. Так отчасти это была месть таким как её муж?

— Да, потому что на самом деле, Феликс и не думал скрывать, как те избавляются от опостылевших жён, но что-то пошло не так. Мужьям всё сходило с рук. Скандальная слава делала своё дело, гонорары росли. Ну, и, в-третьих, он действительно был талантливым художником. Но всё это, по сути, не про Дориана Грея, — покачал головой Руслан.

— Конечно, — догадалась я. — Это о том, что мою маму на самом деле убил мой отец?

Но Руслан снова покачал головой.

— Но она… её же убили? — пугал меня его пронзительный взгляд.

Он ничего не сказал.

— Да говори уже, Руслан! — не знала я, что и думать. — Мой отец её убил?

— Аль, — он взял меня за руки. — Твой отец всего лишь инсценировал её смерть. Диана — твоя мама.

— Что? — я вытаращилась на него, словно видела первый раз. — Но как?! Откуда?.. Давно ты?..

— Всегда. Я знал об этом всегда. Нет, Диана мне об этом не рассказывала. Мне было всего пятнадцать, когда она уехала. Но я жил в этом доме. Я слышал всё, о чём сплетничали, слышал, как они разговаривали с дедом. Только о том, кто ты, я узнал лишь перед его смертью. И как именно вышло, что тебя воспитывала Марго.

— Мою маму звали Нина, — ещё пыталась я возражать.

Но уже понимала, что тоже это знала. Что с того момента, как открыла дневник, хотела, чтобы так оно и было. И даже до того, как его нашла, уже подозревала, что прошлое моей мамы должно быть связано с этой квартирой. Поэтому запрашивала в архиве информацию о владельцах. Поэтому искала всё, что могла найти. Поэтому приехала жить именно сюда, а не в любое другое место.

Но всерьёз я подумала об этом после разговора с Лариной…

64 

— Ну, как у нас дела? — спросила меня Антонина Владимировна на очередном сеансе.

Измученная тестами, с твёрдой уверенностью, что уже ничего никогда не вспомню, я вдруг поняла, что во время теста мне приснился сон. Или не сон.

— Я… возможно, я кое-что вспомнила, — ответила я. — Только всё как-то нечётко.

— Ну из семи грехов нашей памяти, которые вывел один именитый психолог, схематичность и скудность на детали — один из первых. Эти воспоминания тебя чем-то расстроили?

— Скорее обеспокоили. Это мои детские воспоминания.

— С ними что-то не так? — догадалась нейропсихолог.

— А так бывает, что детские воспоминания кажутся настоящими, а взрослые наоборот?

— Бывает, — легко согласилась она. — Есть такая теория — «теория нечётких следов», которая делит память на буквальную и содержательную. Буквальная хранит яркие детали, содержательная — смутное представление о событиях. Дети опираются на буквальную память, взрослые больше на содержательную. Вот простой пример, — она взяла со стола блокнот. — Я сейчас назову тебе несколько слов, чтобы ты повторила и сразу их запишу. Сон, спать, усталость, зевок, кровать, — продиктовала она.

— Сон, спать, усталость, зевок, кровать, — легко повторила я.

— Всё, что видят и слышат, дети запоминают буквально. Порой они не знают значения слов или названия предметов, поэтому не приписывают им несвойственных качеств и не оценивают, ведь им просто не с чем сравнить. То есть дети не добавляют «отсебятину». Что же происходит с нами по мере взросления? — отложила она блокнот. — Мы начинаем мыслить более широко. Пытаемся найти смысл в происходящем. И запоминаем не событие, а образ этого события. Как думаешь, что назовут дети, когда их попросят повторить слова?

— Сон, спать, усталость, зевок, постель, — радостно сказала я.

— Кровать, — поправила она. И развернула ко мне блокнот. — Ребёнок сказал бы «кровать». Но мы, взрослые, видим смысловой ряд, а не отдельные слова, поэтому легко заменяем слова. В этот список, кроме «постели», например, могли бы войти «храп», «подушка», «одеяло». Поэтому детская память правдивее. Так что беспокоит тебя?

— Я часто рассказывала о том, что запомнила, когда мама ещё была жива. Хранила в памяти, как она играла на рояле. Рояль стоял в гостиной на втором этаже, и я очень хорошо помнила один день: снег за окном, большую ёлку в гостиной, отца, что поднял меня на руки, чтобы я повесила на макушку «звезду» и маму за роялем. А сейчас вдруг поняла, что рояля никогда не было. И не могло быть. Рояль — это наследство моей мачехи, как и дом, который построили значительно позже, а с мамой и отцом мы жили в обычной квартире.

— Может, кто-то в новой семье играл на рояле, или ты видела маму за роялем на фотографии? — предположила Ларина.

— Мне рассказал об этом отец, — ответила я. — Он многое рассказывал, чего на самом деле не было. А сейчас я вспомнила, что мама играла на гитаре. Вспомнила так отчётливо, что даже увидела красную ленту, привязанную на гриф. И её голос. И её лицо.

— Ты вспомнила что-то ещё? — догадалась она.

— Да. Женщину, что однажды позвала меня к ограде. И подарила игрушку — куклу. «Прости, я обещала этого не делать, — сказала она, вытирая слёзы, — но не смогла». Я спрятала куклу и играла с ней очень редко, скорее просто любовалась, а потом отец её нашёл и забрал.

— Отец сказал тебе, что никакой женщины не было? — предположила Ларина.

— Да. Но теперь я точно знаю, что она была, — ответила я…

А единственный достоверный источник информации всегда был со мной рядом.

— Диана — её новое имя. И, если хочешь, псевдоним, — ответил Руслан. — Твой отец позаботился, чтобы её нельзя было найти. Но он не учёл…

— Тебя. Он не учёл, что всё знаешь ты, — рухнула я в кресло, наверное, подняв столб пыли. Но кого сейчас волновала какая-то пыль.

Щёлкнул выключатель. Под потолком вспыхнула люстра. Мелко зазвенел старый хрусталь, когда Руслан сел рядом.

— Как много ты вспомнила? — спросил он.

— Я не знаю, Руслан. Может, я вспомнила всё. Может, почти ничего. Но я вспомнила тебя. Я знаю, кто ты. Я…

Он сжал мою руку. Я сжала его в ответ.

— Ну раз ты здесь, значит, тебя это не испугало?

— Конечно, нет, Дым, — потянулась я, чтобы его обнять.

Он порывисто прижал меня к себе. Я уткнулась в его грудь и с облегчением вздохнула.

— Теперь мне не страшно ничего. Теперь ты можешь рассказать мне что угодно.

— Зависит от того, как много ты хочешь знать, — вздохнул он.

— Что за глупый вопрос! — отстранилась я. — Я хочу знать всё. С самого начала.

— Ну что ж, — вздохнул он и, мне показалось, с облегчением.

— Как они познакомились, мама с отцом?

— Мать Дианы содержала притон, ничем другим зарабатывать не умела. Диана в этом борделе родилась и выросла. Как все, ходила в школу, писала стихи, училась играть на гитаре. Бордель был для неё и дом, и семья. А она была обычной девчонкой, со своими желаниями и мечтами. Там твой отец её и увидел. И купил. Вернее, купил её девственность. А мать продала.

— Он её изнасиловал? — нахмурилась я.

— Нет, нет, — покачал головой Руслан. — Она всегда хорошо отзывалась о твоём отце и о той сделке. Ма долго отказывалась, но Арбатов понравился Диане сам по себе, поэтому она согласилась. Вернее, даже настояла. Сказала: «Ма, я всё равно буду с ним, бери деньги».

— Думаешь, она его любила?

65

 — Думаю, да. Она звала его Одинокий король и, то, что он на ней женился, думаю, говорило о его чувствах. Хоть они с ма и договорились: если девчонка залетит, он женится, это был брак по любви.

— Но деньги он всё же любил больше, чем мою мать, — вздохнула я.

— Дело было даже не в деньгах, Аль. Он ведь столько усилий приложил, чтобы выучиться, сделать карьеру. Это был его единственный шанс — жениться на Марго. Единственный путь наверх — к возможностям её отца. Отчасти я его понимаю, — вздохнул Руслан. — Я ведь тоже готов был на что угодно, чтобы заработать денег на свою компанию.

— Не думаю, что ты предложил бы мне «умереть», чтобы жениться на другой.

— Нет, этого бы я тебе никогда не предложил.

— Думаешь, он ей не простил, что она была проституткой? Хоть он был у неё первым, по сути, она ведь продала свою невинность, и женился он на ней потому, что она забеременела.

— Не только поэтому. Но да, она забеременела, а Ма поставила Арбатову условие, что её внучка никогда не будет расти в борделе. Да он тебя и не думал отдавать.

— Как же он её уговорил?

— С трудом. Но у него были железные аргументы. Он обещал, что ты никогда не узнаешь, кем на самом деле была её мать, но никогда и ни в чём не будешь нуждаться. Он о тебе позаботится. Для тебя жить с ним и с Марго будет лучше. И Диана согласилась. Ради тебя. Ну что она могла тебе дать? Ту жизнь, которой жила сама? Разве кто-то может пожелать такую жизнь своей дочери? Арбатов обещал, что даст ей денег, другое имя, шанс на новую жизнь, купит квартиру в любом городе, где она пожелает.

— Конечно, он её убедил, — выдохнула я.

— Да, Аль. Убедил. Это потом она пожалела. Потом поняла, что вырастила бы тебя и одна. Что ей было совсем необязательно возвращаться в бордель. Но тогда она была лишь испуганной девочкой. Золушкой, чья сказка оказалась без счастливого конца. Ей казалось, что уже ничего нельзя изменить. И она вернулась к Ма и стала той, кем стала.

— Шальной Дианой, — кивнула я.

— К слову, и от денег, и от квартиры она отказалась и ничего не взяла у твоего отца. Она отдала ему самое дорогое, что у неё было — тебя. Разве есть что-то соизмеримое этому. Она отдала твоему отцу всё, а он её убил. И пусть её смерть — инсценировка, но убил её без кавычек. Разрушил, когда заставил отдать дочь. Да и для тебя это не прошло даром, хоть ты и была маленькой. Ты действительно не разговаривала почти год, но не потому, что маму убили у тебя на глазах, а потому, что вас разлучили.

— А что с ней случилось потом? — спросила я, тяжело вздохнув. — Впрочем, как она познакомилась с ДГ я и так знаю. Но её ведь убили всё равно. Я прочитала в сети. Да и Таня мне рассказала, что версии были разные. Кто-то говорил, что в порыве ревности её убил художник, другие писали, что нашёл кто-то из прошлых поклонников. И… Да не достанься ты никому, — повторила я и Танины слова, и жест, проведя рукой по горлу.

— Аль, — вздохнул Руслан. — Она жива.

— Что?

— Ты уверена, что хочешь услышать эту историю от меня? Потому что я… — он сглотнул. — Я знаю, где она живёт, Аль. И я… я был у неё буквально вчера.

— Она жива? И живёт здесь? — подскочила я. — Моя мама?

— Клянусь, что она жива, я и сам узнал совсем недавно, — встал следом за мной Руслан. — Я пытался её найти. Я пытался узнать, что с ней случилось. Я искал Дориана Грея, пытался с ним поговорить. И я задал ему единственный вопрос: Диана жива? Но он… — Руслан покачал головой.

— Когда? — спросила я. — Когда ты спросил его об этом?

— Восемь лет назад. Он писал твой портрет.

— Дориан Грей?!

— Он был с бородой в холщовой рубахе до пят и не сказал ни слова, но я его узнал. И когда ты уехала, я вернулся. Но он остался нем, как рыба. Ответ я получил всего неделю назад.

— Всего неделю, — удивилась я. А потом поняла. — Ну, конечно. Её портрет. Он вернул её портрет и повесил на стену, пока я была в больнице. Ты рассказывал мне, что жену ресторатора не убили, поэтому её портрет Дориан Грей вернул. И портрет моей мамы он тоже вернул. Это и был ответ.

— Именно так.

— И ты её нашёл?

— С этим мне подсказала ты. Помнишь, ты сказала, что Ван Эйк краски растирал рукой?

— Поэтому на всех его картинах есть отпечатки его пальцев, — кивнула я.

— Я снял отпечатки Дориана Грея с портрета твоей мамы. Они оказались в базе. Так я узнал, как его зовут на самом деле. Узнал, где он прописан, а потом, где живёт.

— И мы можем поехать к ней прямо сейчас?

— Да, — кивнул Руслан. — И раз уж ты открыла для меня эту дверь, — он обвёл взглядом комнату.

— Ты сейчас серьёзно? — не могла я поверить в реальность происходящего. По щекам текли слёзы. — Я всего лишь открыла для тебя дверь, а ты… Ты нашёл мою маму.

— Ну это работает в обе стороны, — улыбнулся он.

— Чёрт бы тебя подрал, Дым! Знаешь, как я поняла, что это ты? Знаешь, как поняла, что это всегда будешь ты, что бы ни случилось?

— Понятия не имею, — пожал он плечами. — Мне казалось, ты меня бросила ради Самарского. Но об этом мы ещё поговорим.

— О да! Очень на это надеюсь, — улыбнулась я. — Я поняла, что это ты, потому что мне захотелось тебя придушить, Руслан. Собственными руками.

— В какой момент? — усмехнулся он.

— В любой. В каждый грёбаный момент, когда ты был рядом, мне хотелось тебя убить. И знаешь почему?

— Даже не догадываюсь.

— Потому что я не хотела, чтобы ты достался кому-то ещё. Потому что хотела, чтобы был моим. Только моим. Это ведь и есть то самое чувство, что не спутаешь ни с каким другим, да?

— Откуда мне знать, — улыбнулся он. — Я всю жизнь любил только одну женщину. И боюсь, это навсегда. Вот такие у меня для тебя новости.

— Боюсь, со мной та же беда, — улыбнулась я. — Но у меня тоже есть для тебя новости, — улыбнулась я. — Надеюсь, это будет мальчик.

— Что? — замер он. — Ты беременна?!

— Представляешь? Ты, засранец, трахнул меня без резинки. В тот момент, когда тест показал две полоски, мне хотелось убить тебя сильнее всего. И знаешь, что, Дымов? С ним всё будет в порядке.

— Аль, ты…

— Не говори мне, что я не могу этого знать. Потому что я знаю, Руслан. Как точно знаю, что это мальчик. Но даже если девочка… я всё равно уже придумала имя.

— Правда? И как мы назовём нашего малыша?

— Что за глупый вопрос, Дымов! Также, как отца. Санька.

Конец.