Глава 33. Арина

После сауны мы отправляемся ужинать. На огромной кухне-столовой уже всё готово. Как объясняет Мирон, днем приезжала помощница по дому.

Он снимает крышки с блюд, и аромат свежеприготовленной еды заполняет пространство. Запеченный стейк из лосося с травами, тёплый салат с овощами и моцареллой, свежий хлеб и бутылка белого вина — прохладное, с цитрусовыми нотками.

Мы едим, пьем вино, смеемся, болтаем обо всём на свете. Потом перебираемся в гостиную, где уже потрескивает огонь в камине. Мы устраиваемся на огромном пушистом ковре прямо перед огнём. Я прижимаюсь к Мирону спиной, а он обнимает меня, и мы молча смотрим на танцующие языки пламени.

— Мир… — тихо начинаю я. — А где твоя мама? Ты никогда о ней не рассказываешь.

Он вздыхает, и его объятия становятся чуть крепче.

— Её нет, Арин. Пять лет назад. Рак.

— Ой… Прости… — я оборачиваюсь к нему, сердце сжимается от боли за него.

— Ничего, — он треплет меня по волосам, но в его глазах стоит старая, затянувшаяся тоска. — С папой мы… не очень. Он очень быстро нашёл маме замену. Эту… Диану. Я до сих пор не могу это принять. Это предательство, что ли. Меня это до сих пор гложет.

Обнимаю его, прижимаюсь щекой к его груди, слушая стук его сердца.

— Я понимаю… Мой папа — хирург-онколог. Я с детства знаю, что для него значат пациенты, которые не смогли побороть болезнь. Каждая потеря для него — это личная трагедия. А твой папа… он, наверное, просто очень испугался остаться один. Это не оправдание, но… возможно, он так спасался.

— Может быть, — неохотно соглашается Мирон. — А у тебя большая семья?

— Да. Родители, и есть ещё младший брат. Дениске десять.

— Это тот парнишка, который с тобой на матче был? Такой непоседливый? — улыбается Мирон.

— Да, он самый! — смеюсь я. — Он, кстати, тоже помешан на рэпе и на баскетболе. Прямо как ты.

— Серьёзно? — Мирон оживляется. — Тогда обязательно свожу его на какой-нибудь рэп-фестиваль.

— Он точно с ума сойдет от счастья! — радуюсь я.

Мы ещё немного молчим, делая глоток за глотком напитка, наслаждаясь теплом камина и тишиной.

— Подожди тут секундочку, — вдруг говорит Мирон, поднимаясь. — Я кое-что принесу.

Он выходит из гостиной, а я остаюсь сидеть, смотря на огонь. В голове крутятся все события этого дня: цветы, поцелуй в машине, этот невероятный дом, бассейн, его признание о маме…

И я понимаю. Понимаю совершенно чётко и ясно. Я влюблена. Безумно, глубоко, безвозвратно.

Молодой человек возвращается. В руках небольшая бархатная коробочка. Он садится напротив меня, лицо серьёзное и немного нервное.

— Это для тебя. На память о сегодняшнем дне.

С замиранием сердца беру коробочку и открываю её. На чёрном бархате лежит изумительной красоты цепочка. А к ней прикреплен кулон — изящное дерево, где вместо листочков сияют маленькие, но идеально ограненные изумруды. Они переливаются в свете огня, играя сотнями зеленых искр.

— Мирон… — выдыхаю я. Слёзы наворачиваются на глаза. — Это… это так красиво… Я… не знаю, что сказать…

— Ничего говорить и не надо, — улыбается он.

Но я не сдерживаюсь. Бросаюсь ему на шею, обхватывая руками, почти заваливаю, осыпая его лицо поцелуями, чувствуя, как он рычит и жадно сминает мои губы так, что мы ударяемся зубами.

Целует требовательно и жадно, языком проникая в мой рот, обжигая. Нетерпеливые руки шарят под халатом. Хлопок ткани поддаётся с лёгким шуршанием, разлетаясь в стороны, и прохладный воздух ласкает разгоряченную кожу, дразня и возбуждая. Но этот миг длится недолго, прежде чем крепкие ладони заменяют собой одежду — грубые, настойчивые, скользящие по моим бокам, бедрам, животу, словно стремящиеся охватить всё и сразу. Его пальцы обводят каждый изгиб моего тела, заставляя меня вздрагивать, будто по коже бегут электрические разряды.

Соски твердеют, болезненно натягиваясь. Вцепляюсь в его плечи, чувствуя под пальцами упругие мышцы, напрягающиеся при каждом движении. Мое дыхание сбивается, превращаясь в прерывистые, короткие вздохи. Мир обжигает мою грудь поцелуями, приникая губами к набухшим соскам, и я выгибаюсь с глухим стоном, чувствуя, как пламя от этих прикосновений растекается по всему телу, пульсирует внизу живота, сжимая меня изнутри сладостным трепетанием.

Дрожащими пальцами стягиваю с него футболку, жаждая ощутить горячую кожу без преград. Когда наконец мои ладони касаются его рельефной спины, покрытой испариной, по ней пробегает мелкая дрожь — или это дрожу я вся?

Мы падаем на мех, и я оказываюсь прижатой к полу сильным телом.

В этот раз нет места нерешительности. Его движения мощные и точные, вырывают у меня громкий, сдавленный стон. Он заполняет меня собой, проникая всё глубже, и я отвечаю ему яростным, встречным ритмом, поддаваясь бедрами. Мы двигаемся не как одно целое, а как две стихии — сталкивающиеся, борющиеся, стремящиеся поглотить друг друга в пылающем огне страсти.

Огонь в камине пляшет, бросая отсветы на его напряженную спину, обнаженную и разгоряченную. Капли пота блестят, словно драгоценные камни. Сжимаю его плечи, мои ноги обвиваются вокруг его талии, подчиняясь древнему инстинкту, притягивая глубже красивое тело, всецело отдаваясь ощущениям. В глазах напротив, тёмных и почти диких, я вижу собственное отражение — растрепанное, потерявшееся в необузданном наслаждении.

Ощущения внутри меня нарастают, сжимаясь в тугой, раскалённый узел желаний. Волна поднимается от самых пяток, сжигая всё на своём пути. Я слышу хриплое дыхание Мира у самого уха, мои собственные стоны, грубый шепот мужского имени, которое я повторяю словно молитву, как заклинание, умоляя о большем.

Оргазм обрушивается оглушительным взрывом. Тело выгибается в немом крике, мышцы сводит судорога наслаждения, и мир на мгновение слепнет, рассыпаясь на миллионы ослепительных искр.

Мирон делает серию быстрых толчков, и на последнем издает рычащий стон с моим именем на устах, и его тело обмякает на мне, тяжелое и удовлетворенное.

Мы лежим, пытаясь отдышаться, слушая, как трещит огонь в камине и как бешено стучат наши сердца, ещё не вернувшиеся к своему привычному ритму.

Затем мы поднимаемся в его спальню. И снова нас накрывает волной страсти — на этот раз ещё более неистовой, нетерпеливой и глубокой. Мы спешим заново изучить друг друга, словно боимся упустить каждое мгновение. Он притягивает меня к себе, переворачивает, сменяя позы… Я ощущаю только его: запах, кожу, вес и хриплые стоны у самого уха.

А потом, в предрассветной дымке, среди смятых простынь, он притягивает меня ближе, заглядывает в самую душу и тихо произносит: «Я люблю тебя, Арин». В этот миг мир замирает. И я понимаю — это и есть та самая, единственная весна, что будет длиться вечно.