Глава 48

— Он занимается? — Лазарев придирчиво разглядывает новый рисунок.

Его взгляд цепляется за каждую деталь. Бровь сведены, а губы плотно сжаты, несмотря на выступающие на щеках ямочки. Потому что это особенный рисунок.

Сегодня я принесла Лазареву бумагу. Попросила Кирюшу нарисовать папу, когда мы с Олегом поехали к Ане. Помогать упаковывать вещи. Она нашла какой-то очень крутой денежный проект и теперь переехала в съемную квартиру.

Что оказалось крайне прекрасным моментом для меня с Олегом в связи с нашими напряженными отношениями.

Хотя последние две недели прошли достаточно тихо, меня не покидало чувство приближающегося грома. Похожий на грозовое облако Олег рисковал взорваться в любой момент. Может быть поэтому я отказалась от оффлайн проектов в пользу удаленных и значительно разгрузила свой график.

И именно из-за этого, узнав о переезде, чуть ли не вытолкала его из дома к Ане. Если с его дурной головой кто-то и мог помочь разобраться, то только боевая подруга. Я специально отправила их вниз одних с вещами, ну и решила убить двух зайцев сразу.

Кирюша не долго сопротивлялся, хоть и строил серьезную мордочку, подобно своему отцу сейчас. Воспользовавшись суматохой, он принялся за дело, а после сразу протянул мне бережно сложенный лист.

«Фкажи, фто я его жду».

— Сейчас нет, — пожимаю плечами, на автомате перебирая отросшие пряди на затылке Лазарева.

— Нужно, — кивает мыслям, разглаживая теплую пастель по белоснежной странице. — Видишь, какие штрихи? Уверенные, четкие, без нажима. Ему всего четыре, а рука уже набита. Никаких рваных полос или грязи. Материал выбрал сложный, но не наляпал нигде. У Кирюши талант.

— Вот сам с ним и будешь заниматься.

— Меня не достаточно, — грустно улыбается, растирая между пальцев налипший желтый пигмент, и откладывает рисунок в сторону. — Я же самоучка. Сам половины не знаю.

— Все ты знаешь, мажорчик, не прибедняйся, — шутливо толкаю в плечо. — Помню, в садике еще мозг весь выносил своими кипами с вырезками из журналов. Ты читать по-моему тогда научился раньше всех только для того, чтобы живопись изучать.

— Ну тогда меня мама учила…

— А Кирюшу научит папа.

Тянусь забрать расправленный в стороне лист, но Лазарев не дает. Перехватывает руку и нервно сжимает. Я дергаюсь от непривычного резкого движения и кошусь на лежащую рядом тревожную кнопку. Пальцы сковывают сильнее, и мой взгляд в панике пересекается с его. Замираю.

Аквамариновые омуты, ясные, как-никогда, наполнены неподдельным страхом. Он морщится, но не отводит взгляд, а я с облегчением выдыхаю.

— Ты думаешь, я справлюсь? — шепчет Лазарев.

Если бы ты знал, как сейчас похож на собственного сына.

Замерший, нерешительный. Перед чем-то желанным, но таким пугающе неизвестным. Уязвимый, но при этом сильный, как никогда.

— Я не знаю, как быть хорошим отцом, — нервно улыбается, пока я успокаивающе глажу трясущиеся пальцы. — Понятия не имею, как выглядят здоровые родительские отношения. Я же искалечу ему психику. Если уже не искалечил.

Он отпускает мою руку. Трет лоб до красноты. Чешет щеки. Движения хаотичные и нервные. Его страх очень знаком.

Поэтому я хватаю его лицо и заставляю смотреть на меня.

— Лазарев. Ты не станешь таким, как твой отец. Никогда, слышишь меня? — вбиваю каждое слово в аквамариновые радужки. — Я вообще сомневаюсь, что он твой отец. Вы совершенно разные. Он — ублюдок, которых земля носить не должна.

— Но я же его люблю. Даже таким, — шепчет едва слышно и нервно тянет губы. — Разве это не значит, что я подсознательно одобряю его действия?

— Это значит лишь то, что ты, Лазарев, светлый и добрый человек. И то, что твоей любви хватает и на такую гниду, как твой папаша.

— Видеть бы мне ситуацию твоими глазами, — вздыхает он, пока я осторожно поглаживая его лицо.

Убираю золотистые кудри. Думаю, что ему обязательно нужно подстричься перед их встречей с Аней.

Кажется, что момент настолько интимный и невероятный для нас обоих, но я не вижу в происходящем ничего пошлого. Никакого намека на горизонтальные отношения.

Просто Лазарев всегда у меня был был. А вот меня, когда я была нужна, у него не было.

— Как же все эти годы мне тебя не хватало, — выпаливаю и всхлипываю, зажав рот ладонью. — Прости меня, Жень. Я такая дура.

— О, ну началось, — смеется он и двигает меня к себе под скрип кровати. — Ты сейчас своими кислотными слезами пижаму мне прожжешь.

Сегодня Лазарев мой старший брат. Утешающий, любящий и надежный. Он перебирает мои волосы, укрывает своим теплом и дарит ощущение безопасности.

— Я не должен был лезть в ваши с Олегом отношения.

— Ты все правильно сделал, — шмыгаю носом и выпрямляюсь, поправляя потекшую тушь в раскрытое зеркальце. — Сейчас у нас хотя бы есть шанс. Тогда его не было. Кстати, о психах. Говорила сегодня с твоим врачом.

— Ну и какие прогнозы? — хмыкает, не отрываясь от рисунка.

Позволяет слезть с темы. Я знаю, что рано или поздно мне придется все ему рассказать, но не сегодня.

— Альберт Наумович тебе хвалит. Сказал, что ты очень быстро восстанавливаешься. Если никаких эксцессов, через недельку тебя выпишет. Разумеется, на домашнее лечение, с препаратами, диетой и регулярной сдачей анализов на наркотики, но по-моему уже неплохо.

— Звучит многообещающе, — довольно улыбается Лазарев.

Новый адрес Ани, вбитый в моем телефоне, обжигает карман, но я молчу. Сначала Лазарев приведет себя в порядок и докажет, что способен к адекватной встрече с ребенком и девушкой, в которую влюблен. Хоть во втором никак себе и не признается. Но меня не обманешь.

Влюбившись, я обрела удивительную способность видеть маленьких купидончиков вокруг таких же безнадежных, как я.