44. Ник

Костяшки саднили так, будто кожу с них содрали наживую.

Тупая, ноющая боль пульсировала в руках, отдавая в запястья, поднимаясь выше, в предплечья.

Я сидел, уставившись перед собой, в серую стену, на которой кто-то когда-то пытался что-то нацарапать, но так и не довёл дело до конца.

В камере было тихо.

Настолько, что слышно было, как свистит собственное дыхание где-то в груди, как будто воздух проходил через меня с усилием, цепляясь за рёбра, за горло, за всё, что осталось внутри после того, как меня отпустило.

Потому что меня отпустило.

Резко.

Так же, как накрыло там, в зале.

Я опустил взгляд на свои руки.

Кровь уже подсохла. Потемнела. Забилась в трещины на коже, под ногти, въелась так, будто и не собиралась отмываться, и я провёл большим пальцем по костяшке, чувствуя, как кожа стянулась, как она не даёт нормально согнуть пальцы.

Чужая кровь.

И ни одной мысли о том, что этого не должно было быть.

Перед глазами, как назло, снова всплыло её лицо.

Не там, в квартире, когда она говорила.

Позже.

Когда я увидел её у входа.

Как она стояла.

Как смотрела на меня.

Испуганно.

Я стиснул зубы, опуская голову ниже, упираясь локтями в колени, и на секунду прикрыл глаза, потому что это было единственное, что я не мог просто принять и оставить.

Я не хотел, чтобы она боялась меня.

Никогда.

Всё остальное — похуй.

Пусть закрывают.

Пусть судят.

Пусть вешают на меня всё, что захотят.

Но не это.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как внутри снова что-то сдвигается, но уже без той ярости, без того тупого, глухого желания ломать, которое накрыло меня там.

Осталось только понимание.

Я бы сделал это ещё раз.

Без раздумий.

Если бы снова увидел его рядом с ней.

Если бы снова услышал от неё то, что услышал сегодня.

Я бы не остановился.

Даже если бы знал, чем это закончится.

Я откинулся назад, упираясь затылком в холодную стену, чувствуя, как от неё тянет сыростью, и закрыл глаза на секунду, просто чтобы выровнять дыхание.

Теперь всё было по-другому.

Я это понимал.

Ника тоже это понимала.

И именно это сейчас сидело где-то под рёбрами, не давая нормально вдохнуть.

Она будет винить себя.

Уже винит.

Я видел это в её глазах.

Слышал в голосе.

И от этого становилось хуже.

Потому что это не она должна была с этим жить.

Не она должна была прокручивать в голове этот день.

Не она должна была думать о том, что будет дальше.

Я провёл ладонью по лицу, стирая с себя остатки засохшей крови, и усмехнулся.

Разберёмся.

Как-нибудь.

Главное, чтобы она была в порядке.

Всё остальное — переживётся.

Или нет.

Похуй.

Мне удалось уснуть под утро. Я не заметил, как провалился в сон. Но проспал, по всей видимости, не больше двух часов.

Потом меня разбудили громким стуком по решетке.

Это был все тот же опер, что привёл Нику ко мне в допросную.

— Соколов, на выход. — произнёс он.

Я поднял голову и увидел, что он не один. Рядом стоял ещё какой-то мужик. Лысый. Никаких кителей. Никаких погон.

Скорее всего, следователь.

Поднявшись с лавки, я вытянул перед собой руки, позволяя оперу надеть наручники.

Кто бы мог подумать, блять, что я окажусь в такой ситуации?

Я шёл в допросную, мельком слушая, как опер переговаривается с мужиком.

— Ничего не сказал? — спрашивал тот.

— Нет. Как привезли — так и сидел молча. — отвечал ему опер.

— Пьяный?

— Нет. Трезвый. Скорее всего, отходняки после аффекта. Реагировал только на гражданку Смирнову.

— Это кто?

— Невеста его… Это из-за неё он так…

Дальше я не слушал, потому что меня завели в допросную. Усадили за стол.

Напротив сел следак и достал папку с бумагой. Открыл ноутбук.

Опер подошёл ко мне вплотную и достал ключ.

— Драться не будешь? — спросил он.

Я отрицательно качнул головой.

Наручники щелкнули и метал ушёл с запястий.

Я потёр руки и положил их на стол под пристальными взглядами двух мужиков.

Они не доверяли. Боялись, что я разнесу им тут всё.

— Я старший следователь — Булатов Станислав Валерьевич. — представился мне лысый. — На вас заведено уголовное дело по статье сто одиннадцать — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. У Башкирёва подозрение на внутречерепную гематому. Результаты КТ будут в течении трёх дней. Вам до восьми лет грозит, гражданин Соколов. Вы осознаете это?

Осознавал ли я? Да нихера.

Мне казалось, что происходящее — это сплошной абсурдный сон. И скоро я проснусь, а рядом Ника и её серый кот в ногах.

Восемь лет? Что я блять, эти восемь лет буду без Ники делать?

— Осознаю. — подал я голос наконец.

Мужик откинулся на спинку стула и постучал шариковой ручкой по деревянной столешнице.

— Кстати. — опер схватил папку со стола. — Гражданка Смирнова написала ответное заявление на Башкирёва.

Ника.

Моя маленькая, смелая девочка.

Полезла на рожон.

Даже несмотря на то, что у неё соревнования. Несмотря на скандалы, которые будут окружать её повсюду.

В голове всплыло воспоминание, что у неё сегодня соревнования.

Интересно, пошла ли она на них? Или сидит дома и волнуется за меня?

Следак прочитал заявление, написанное аккуратным ровным почерком моего рыжика и нахмурился.

— Что ж, — произнёс он. — Нас ждёт много работы.

Потом он поднял взгляд на меня.

— Соколов, вы профессионально занимаетесь боксом?

— Да. — кивнул я.

— Давно?

— С детства.

— То есть вы понимаете, какой вред можете нанести человеку, нанося удары?

Я спокойно посмотрел на него.

— Понимаю.

— И всё равно били?

— Да.

Ручка заскрипела по бумаге.

— Куда наносили удары?

— В лицо. В корпус.

— Сколько раз?

Я чуть сжал пальцы.

— Не считал.

Он кивнул, будто этого и ожидал.

— Потерпевший потерял сознание?

— Да.

— Вы продолжали наносить удары после этого?

— Да.

В комнате наступила тишина.

Лысый больше не писал. Смотрел на меня вместе с опером.

— Соколов, вы осознаёте, что один такой удар может привести к тяжким последствиям? — голос остался спокойным, но в нём появилась жёсткость. — Вплоть до летального исхода.

— Осознаю.

— То есть вы сознательно наносили множественные удары, понимая последствия?

Я выдохнул.

— Я думал не об этом.

— А о чём?

— О том, чтобы он больше к ней не подходил.

— Вы угрожали ему?

— Не помню…

Он кивнул. Что-то снова записал.

Потом закрыл папку.

Щёлкнул ручкой.

— Соколов, — он посмотрел на меня внимательнее, чуть прищурившись, — вы ранее привлекались?

— Нет.

— Почему не обратились в полицию?

Я чуть наклонился вперёд.

— Потому что он бы продолжил.

— И вы решили разобраться сами?

— Да.

Он снова кивнул.

Следователь выдохнул едва заметно, открыл папку снова, пролистал, потом отодвинул её чуть в сторону.

— Вину признаёте?

— Да.

— Раскаиваетесь?

Я замолчал.

На секунду всплыла перед глазами Ника. Как она прятала руки. Как вздрагивала.

Я медленно покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сделал то, что должен был.

Он закрыл папку окончательно.

— Понятно.

Следак встал. Собрал бумаги.

У двери остановился, и не оборачиваясь, сказал:

— Знаете, Соколов… такие, как вы, обычно здесь не оказываются. Посмотрим, что покажет психологическая экспертиза.

Я ничего не ответил.

Дверь закрылась. Опер и лысый вышли.

Щёлкнул замок.

Я сидел на той же лавке, в камере, уткнувшись затылком в холодную стену, и смотрел в потолок, на тусклую лампу, которая светила так, будто ей самой было лень.

Время тянулось медленно и бессмысленно.

Снова щёлкнул замок. Я даже не повернул голову сразу.

— Соколов, к тебе, — раздался голос.

Я медленно перевёл взгляд на дверь.

Опер стоял в проходе, отступив в сторону, пропуская внутрь незнакомого мужчину.

Дверь закрылась. Опер остался снаружи.

Мужик огляделся, словно оценивая обстановку, потом перевёл спокойный, собранный взгляд на меня.

— Добрый день, — сказал он. — Меня зовут Кравцов Андрей Викторович. Я адвокат.

Я молчал. Смотрел на него.

Он выдержал паузу, как будто давая мне время.

— Меня пригласила Вероника Сергеевна, — добавил он.

Сердце долбануло в грудную клетку резким ударом.

Ника.

Я выпрямился, опустил ноги на пол.

— С ней всё нормально? — хрипло спросил я.

— Да, — кивнул он. — Она дома.

Я медленно выдохнул.

Адвокат сел напротив. Поставил на колени папку.

— Давайте сразу к делу, — сказал он. — Я уже ознакомился с первичными материалами.

Я молчал.

— На данный момент вам вменяют сто одиннадцатую, — продолжил он. — Тяжкий вред. Но это предварительно. Всё будет зависеть от медицинской экспертизы Барширёва и вашей психологической.

Я криво усмехнулся.

— Уже сказали.

Он кивнул.

— Хорошо. Тогда скажу то, что вам не сказали.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Ситуация у вас… — он чуть наклонил голову, подбирая слово, — не самая плохая.

Я фыркнул.

— Да ну?

Он не отреагировал.

— Вы не скрывались. Не отрицаете. Есть провокация. Есть заявление со стороны вашей невесты.

Я сжал пальцы.

— Но, — он поднял палец, — есть и проблемы.

Я молчал.

— Вы профессиональный боксёр, — продолжил он. — Это играет против вас.

Конечно.

— Вы наносили множественные удары. В том числе после потери сознания. И, судя по показаниям, вы были агрессивны при задержании.

Я отвёл взгляд.

— Был.

— Я и не сомневался, — спокойно сказал он.

Он открыл папку, пролистал.

— Самое важное сейчас — экспертиза. Если подтвердится тяжкий вред — будет сто одиннадцатая. Если нет — переквалифицируют на сто двенадцатую.

Я молча смотрел на него.

— Разницу понимаете?

— Понимаю.

— Хорошо.

Он закрыл папку.

— Теперь главное.

Он чуть подался вперёд.

— Вы на допросе вину признали?

— Да.

— Раскаяние?

Я усмехнулся.

— Нет.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Почему?

Я задержал взгляд на его глазах.

— Потому что сделал правильно.

Он откинулся назад. Не сразу ответил.

— Понимаю, — сказал наконец.

И это прозвучало не формально. Я это отметил.

— Но в суде такая позиция может сыграть против вас, — добавил он. — Я не говорю, что нужно ломаться. Но формулировки придётся корректировать.

Я ничего не сказал. Он кивнул, будто и не ждал ответа.

— С Вероникой вы виделись?

Я сжал челюсть.

— Да.

— Хорошо.

Он на секунду замолчал.

— Она очень… — он чуть улыбнулся, — настойчивая.

Я невольно усмехнулся.

— Это мягко сказано.

— Она переживает за вас, — добавил он.

Я посмотрел на руки, на костяшки.

— Я знаю.

— Она передала вам вещи, — сказал он.

Я резко поднял голову. Он достал из-под стула небольшую сумку.

Поставил на стол.

Я сразу узнал её. Моя. С которой я хожу на тренировки.

— Проверены, — спокойно добавил он.

Я протянул руку. Остановился на секунду. Пальцы чуть дрогнули. Взял.

И от него пахло ею. Запах был слабый, едва уловимый, но я узнал бы его из тысячи.

Я сжал сумку в руках сильнее.

— Мне нужно, чтобы вы сейчас максимально собрались, — продолжил он. — Сегодня будет суд по мере пресечения. Я постараюсь вытащить вас под домашний арест. Но гарантировать ничего не могу.

— Понял.

— И ещё, — он сделал паузу, — никаких лишних разговоров. Ни с кем. Только через меня.

— Хорошо.

Он встал.

— Я приду ещё, — сказал он. — Держитесь.

​