45. Ника

Я пила остывший утренний кофе, когда в дверь раздался звонок.

Резкий. Громкий.

Такой, что я вздрогнула, едва не пролив остатки на стол.

Я поднялась, стараясь не шататься, потому что в теле всё ещё была странная слабость, будто я не спала несколько суток, и направилась в коридор.

Заглянув в глазок, я увидела Саню.

Стоило мне открыть дверь, как он ворвался в квартиру с совершенно бешеным взглядом, будто бежал сюда без остановки.

— Бля, Вероничка! — спросил он запыхавшимся голосом, тяжело дыша. — Что у вас творится⁈

— Ты уже знаешь?..

Плохие вести прилетают быстро.

Слишком быстро.

— Все знают! Весь клуб в курсе! — произнёс он, на ходу скидывая с себя обувь. — Я сначала не поверил. Потом зашёл на новостной сайт и охуел!

Я молча развернулась и пошла на кухню, не оборачиваясь, потому что сил на лишние эмоции уже просто не было, следом за Саней, который, как у себя дома, уже доставал с сушилки кружку и наливал себе воду прямо из крана.

Когда он принялся залпом хлебать воду, жадно, будто только что добежал марафон, в дверь снова позвонили.

Я всплеснула руками, чувствуя, как внутри поднимается раздражение вперемешку с тревогой, и побежала открывать.

Теперь это были Дима и Толик.

Я даже не удивилась.

Эти трое…

Точнее, четверо, вместе с Ником…

они всегда были вместе.

— Ну, рассказывай, что произошло! — почти приказал мне Толик, когда мы уселись за кухонный стол.

Я достала пиццу, к которой так и не притронулась со вчерашнего вечера, разогрела её и поставила перед парнями.

Те принялись нервно поглощать её, почти не жуя, не спуская с меня глаз, будто от моего ответа зависело что-то критически важное.

— Никита избил судью, потому что тот приставал ко мне… — начала я, чувствуя, как внутри всё снова сжимается.

— В смысле, блять, приставал⁈ — Толик едва не подпрыгнул со стула, уставившись на меня так, будто не расслышал.

Я снова рассказала.

То же самое.

Уже, наверное, в пятый раз за эти сутки.

Слова шли тяжело, как будто каждый раз мне приходилось заново проживать это.

Парни слушали с выпученными глазами, перестав жевать, забыв про еду.

— Как сказал адвокат, ему грозит сто двенадцатая статья… — я всхлипнула, не выдержав. — А это до восьми лет лишения свободы…

Саня сразу придвинулся ближе и приобнял меня, осторожно, будто боялся сделать хуже, а я уткнулась носом в его плечо, цепляясь за это прикосновение, потому что мне сейчас жизненно нужна была хоть какая-то опора.

Конечно, это не были объятия Ника.

Но это был его близкий друг.

Который переживает за него ничуть не меньше меня.

— Подожди… — Толик уже лихорадочно что-то писал в телефоне. — Сто двенадцатая — это тяжкий вред здоровью… А у этого… сука… судьи — сотряс, перелом носа и рёбер… Это, по идее, на среднюю тянет…

— А ещё гематома под вопросом… — тихо добавила я. — Если подтвердят, конечно…

— Да. Только у Ника будут смягчающие обстоятельства, — впервые за всё время подал голос молчавший до этого Димка. — Его девушки домогался судья, и он, в состоянии аффекта, избил того.

Я уставилась в окно, у которого стояла.

— У нас ведь свадьба через три месяца… — прошептала я, и голос снова предательски дрогнул.

Сейчас я хотела этой свадьбы больше всего на свете.

Не из-за платья.

Не из-за праздника.

А потому что, если она состоится — значит, он будет рядом.

Со мной.

На свободе.

— Выйдет он до этого времени, балда! — Толик встал рядом и растрепал мои и без того взлохмаченные рыжие волосы, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку.

Парни ещё долго сидели в нашей с Ником квартире.

Говорили.

Пытались шутить.

Успокаивали меня.

Созванивались с тренером, чтобы сообщить ему подробности.

Тот, как и ожидалось, громко матерился в трубку, не стесняясь выражений.

Уже перед выходом, у двери, Дима развернулся ко мне.

— Не переживай ни за что. Ты не одна, — сказал он спокойно, но уверенно. — Адвоката мы Никитосу оплатим.

— Не нужно… — ответила я автоматически, но при этом внутри вдруг стало чуть теплее.

Словно на озябшего человека накинули шарф.

Друзья Никиты не оставляли его с проблемами наедине.

Несмотря на то, что отношения между ними были… своеобразными.

Иногда они могли разругаться в пух и прах из-за какой-то ерунды, послать друг друга в пизду и не общаться неделю.

Но стоило им встретиться на ринге — они с удовольствием набивали друг другу морды и уже через час вели себя так, будто ничего и не было.

Я по-доброму завидовала Никите.

Потому что у меня не было таких близких подруг.

Но потом я вспоминала, что у меня есть Ник.

И этого было достаточно.

Когда парни ушли, в квартире резко стало пусто.

Тихо.

И эта тишина сразу напомнила, в какой жопе мы оказались.

Я была сильной.

Безумно сильной и независимой.

Но только до тех пор, пока рядом со мной был Ник.

Пока он решал все мои проблемы.

Пока он одним взмахом руки и своим привычным «малыш, я решу» закрывал всё, что казалось сложным.

Теперь я должна была быть сильной сама.

Ради него.

Держаться.

Но как быть сильной, когда всё вокруг разваливается и идёт против тебя?

Ближе к вечеру мне позвонил адвокат.

Я сохранила его номер в телефонной книжке ещё утром, когда договаривалась о работе, и сейчас, с замершим сердцем, несколько секунд просто смотрела на экран, прежде чем нажать на кнопку «принять вызов».

— Вероника Сергеевна? — раздался в трубке спокойный, ровный мужской голос.

Я на секунду прикрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу.

Я предчувствовала, что информация, которую он сообщит, мне не понравится.

— Да… — ответила я.

— Это Андрей Викторович. Адвокат Никиты.

— Да… — повторила я, уже чуть напряжённее. — Я вас слушаю.

На том конце снова повисла короткая пауза.

— Я звоню, чтобы сообщить вам информацию по Никите Сергеевичу, — спокойно продолжил он.

— Что… — выдохнула я. — Что с ним?

— Сегодня состоялось судебное заседание по мере пресечения.

Я замерла.

Так быстро? Как?

— И?.. — спросила я, чувствуя, как голос становится тоньше.

— Следствие ходатайствовало о заключении под стражу.

Каждое слово он произносил ровно. Без лишних интонаций.

— А вы?.. — выдохнула я. — Вы говорили… про домашний арест…

— Я заявлял соответствующее ходатайство, — ответил он. — Суд его не удовлетворил.

Что-то внутри меня в этот момент как будто… не то чтобы сломалось.

Скорее — просто провалилось вниз.

Как лифт, у которого оборвался трос.

— В отношении Соколова Никиты Сергеевича избрана мера пресечения в виде заключения под стражу, — продолжил он тем же спокойным голосом. — Он направлен в следственный изолятор.

— В… СИЗО?.. — переспросила я, и это прозвучало так глупо, будто я уточняла что-то очевидное.

— Да.

Я медленно опустилась на диван, не выпуская телефон из руки.

— Это… — я попыталась вдохнуть глубже. — Это надолго?..

— Срок избранной меры — два месяца, — ответил он. — До окончания первоначального этапа следствия. Далее возможно продление.

Два месяца.

Слова зависли в голове. Не укладываясь. Не становясь реальностью.

Два месяца…

— Но… — я впилась пальцами в обивку дивана. — Его же могут… отпустить раньше?..

— Теоретически — да, — спокойно сказал адвокат. — Мы будем подавать апелляционную жалобу. Но на данный момент он уже находится в СИЗО.

На данный момент. Как будто это что-то временное.

Как будто это можно переждать и не сойти с ума.

Я закрыла глаза.

Перед ними сразу всплыло его лицо. Как его вели.

Как он смотрел на меня.

И как сказал: «Я скоро буду».

У меня вырвался короткий, нервный смешок. Почти беззвучный.

— Он… — я сглотнула. — Он знает?..

— Да, — ответил он. — Он присутствовал в судебном заседании.

Конечно.

Конечно он знает.

Я провела пальцами по виску, пытаясь унять нарастающее давление в голове.

— Я могу… — голос снова подвёл, пришлось сделать паузу. — Я могу его увидеть?..

— В СИЗО предусмотрены краткосрочные свидания, — ответил он. — Но для этого необходимо подать заявление и получить разрешение следователя. Я могу помочь вам с оформлением.

Я кивнула, хоть он этого и не видел.

— Хорошо… — тихо сказала я. — Да… пожалуйста.

Несколько секунд мы молчали. Я не знала, что ещё спросить.

А он, кажется, не спешил заполнять паузу лишними словами.

— Вероника Сергеевна, — произнёс он чуть мягче, чем раньше. — Постарайтесь сохранять спокойствие. Мы работаем по делу.

Спокойствие.

Я снова усмехнулась.

— Хорошо… — ответила я, сама не веря своим словам.

— Я свяжусь с вами дополнительно, — сказал он. — Если у вас возникнут вопросы — вы можете звонить мне в любое время.

— Спасибо… — прошептала я.

Звонок оборвался.

Я ещё несколько секунд держала телефон у уха, не двигаясь, будто надеялась, что он сейчас снова заговорит, что это ещё не конец разговора, что можно что-то вернуть назад.

А потом медленно опустила его на журнальный столик.

Я должна быть сильной.

Я повторила это про себя ещё раз, уже тише, как будто проверяя, звучит ли это хоть немного убедительно.

Весь оставшийся вечер я только и успевала принимать звонки.

Телефон не замолкал ни на секунду.

Он звонил, вибрировал, снова звонил, и каждый новый вызов отдавался где-то внутри неприятным, тянущим напряжением, будто вместе с ним в квартиру заходило ещё больше чужих голосов, чужих мнений, чужой реальности.

Мне звонили друзья Ника.

Звонили Злата и Рада, с которыми я успела подружиться, и их голоса звучали взволнованно, сбивчиво, они перебивали друг друга, задавали вопросы, на которые у меня не было новых ответов.

Я говорила одно и то же.

Снова.

И снова.

Словно заученный текст, который уже перестал быть просто словами и стал чем-то тяжёлым, оседающим внутри.

Звонила тренер, чтобы сообщить, что из-за поднятого в спортивном центре скандала, соревнования отменили и приняли решение отправить на летний чемпионат лучших спортсменок, в число которых входила и я.

Я слушала её, уставившись в одну точку, и не сразу поняла, что она говорит.

Оксана Петровна больше не злилась на меня.

Голос у неё был другой.

Уставший. Сдержанный.

Она сказала, что судья пришёл в себя, восстанавливается, и ему теперь грозит увольнение по статье.

Я кивала, хотя она этого не видела.

И почему-то не почувствовала облегчения.

Вообще ничего не почувствовала.

Как будто внутри уже не осталось места для новых эмоций.

Новости по телевизору убивали.

Почти на каждом новостном канале столицы мелькала информация про Никиту.

'Мастер спорта по боксу, титулованный чемпион, Никита Соколов заключён под стражу после нападения на судью федерации художественной гимнастики.

Инцидент произошёл на территории спортивного комплекса поздним вечером. По предварительной информации, спортсмен нанёс потерпевшему множественные удары, в том числе после того, как тот потерял сознание.

Пострадавший, Башкирёв Сергей Викторович, был госпитализирован. Врачи диагностировали черепно-мозговую травму, переломы и многочисленные ушибы. Его состояние оценивается как стабильное.

По данным следствия, Соколов действовал умышленно. Также сообщается, что при задержании он оказывал сопротивление сотрудникам полиции и высказывал угрозы в адрес потерпевшего.

В отношении спортсмена возбуждено уголовное дело по статье о причинении тяжкого вреда здоровью. Ему может грозить до восьми лет лишения свободы.

Суд избрал меру пресечения в виде заключения под стражу сроком на два месяца.

В настоящее время ведётся расследование. Назначен ряд экспертиз, включая медицинскую и психологическую.

Представители спортивного сообщества уже отреагировали на произошедшее. В федерации заявили, что подобное поведение недопустимо и наносит серьёзный удар по репутации спорта.

Официальных комментариев со стороны самого Никиты Соколова или его представителей на данный момент не поступало.' — говорил очередной диктор.

В новостях говорилось лишь о том, что Ник избил Башкирёва, но почему он это сделал — умалчивали.

Будто этого «почему» вообще не существовало.

Почему, если боксёр — значит агрессор, а если судья — жертва?

От этой мысли меня буквально подбрасывало.

В груди поднималось что-то горячее, злое, колючее, и я не находила, куда это деть.

Телефон зазвонил снова — резко, почти зло, как будто кто-то на том конце уже не собирался ждать.

Я даже не сразу посмотрела на экран.

Но он продолжал звонить.

Настойчиво. Давяще.

Я сжала губы и провела пальцем по экрану.

«Мама Ника».

Сердце неприятно дёрнулось.

Сжалось.

— Алло… — тихо сказала я.

— Вероника? — голос в трубке прозвучал резко, без приветствия.

Я вздрогнула.

— Да…

— Это правда?

Без вступлений. Без паузы. Сразу в лоб.

— Да… — выдохнула я.

В трубке повисла тишина.

А потом раздался резкий вдох.

— Ты понимаешь вообще, что происходит⁈ — голос мамы Никиты стал жёстче, выше. — Я включаю телевизор, а там мой сын в новостях!

Я прикрыла глаза.

— Я понимаю… — тихо сказала я.

— Нет, ты не понимаешь! — перебила она. — Он в СИЗО, Вероника! В СИЗО!

Слово прозвучало так, будто она сама до конца не верила, что его можно к нему применить.

Я сглотнула.

— Сегодня был суд…

— Я знаю, что был суд! — резко. — Мне не это нужно! Мне нужно понять, что он вообще там делает!

Каждое слово било. Жёстко. Без пауз.

— Он избил судью… — ответила я, чувствуя, как внутри всё снова сжимается.

— За что?

Я опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали.

— Из-за меня… — тихо сказала я.

— В каком смысле — из-за тебя? — теперь голос стал ниже.

— Он… — я запнулась. — Он приставал ко мне. В раздевалке. Говорил, что если я не…

Я не договорила. Не смогла. Слова застряли в горле.

— И ты рассказала об этом Никите? — спросила она.

— Да.

— И после этого он поехал и избил его?

Я закрыла глаза.

Перед глазами всплыло, как он уходил.

Резко. Молча.

— Да.

— Ты вообще понимаешь, что ты сделала? — произнесла она.

— Я не просила его этого делать…

— Но ты знала, какой он! — резко перебила она. — Ты знала, как он реагирует!

Я молчала.

Потому что…

Да.

Знала.

— Ты должна была думать! — продолжила женщина. — Должна была остановить его! Сказать кому угодно, но не ему!

Глаза защипало.

В горле стало тесно.

— Я не успела… — тихо сказала я.

— Не успела⁈ — короткий, жёсткий смешок. — А теперь он в СИЗО!

В груди сжалось так, что стало тяжело дышать.

— Он сделал это сам… — выдавила я. — Это его решение.

Секунда.

И голос на том конце стал ещё холоднее.

— Он сделал это из-за тебя, — отрезала она.

Я молчала.

Потому что спорить… не было сил.

И, возможно, не было смысла.

Несколько секунд мы обе молчали.

— Насколько всё серьёзно? — спросила тётя Аня наконец.

Голос стал ниже.

Собраннее.

— Пока… два месяца СИЗО, — ответила я. — Дальше следствие.

— Его могут посадить?

Я сглотнула.

— Да.

Я слышала, как она выдохнула.

— Он… — она на секунду запнулась. — Он сильно его избил?

— Да.

Я не стала смягчать.

— Господи… — произнесла женщина тихо, уже почти без злости. — Я приеду.

— Не нужно…

— Нужно, — перебила она. — Я хочу услышать всё лично. И посмотреть тебе в глаза.

У меня внутри всё сжалось ещё сильнее.

— Хорошо… — тихо сказала я.

— Буду утром.

Она сбросила вызов, не прощаясь.

А я ещё несколько секунд держала телефон у уха, не двигаясь.

Потом медленно опустила его.

И только сейчас поняла, что дышу слишком быстро.

Слишком поверхностно.

Как будто не хватает воздуха.

Мои отношения с будущей свекровью испорчены.

И, похоже, уже без шансов всё вернуть обратно.​