Глава 24.

— Ты чудовище, — процедила я сквозь зубы. — Больной придурок. Псих!

— Возможно, — согласился он. — Но в твоих интересах, чтобы я жил.

Он снова крепко приложился к бутылке.

Я подошла ближе. Опустилась на колени. Пальцы тряслись.

— Ну? Вперёд, — подгонял меня Алекс. — Пока я ещё в сознании…

Я поднесла пинцет к пламени зажигалки, подержала металл в огне. Потом поднесла к ране. Чуть отодвинула повязку.

— Господи… — выдохнула я.

Кожа была горячей. Вокруг — отёк. Когда кровь чуть схлынула, внутри был виден металлический блеск — действительно пуля засела совсем неглубоко.

Я решительно засунула туда пинцет, и его тело в ответ содрогнулось. Он застонал, но не отодвинулся. Сделал еще один большой глоток. Кровь пошла снова — густая, алая. Я видела пулю. Видела, как она блестит. Чувствовала, как пинцет стукнулся обо что-то твёрдое. Сжала зубы. Рука у меня тряслась, пульс бил в висках, пот катил градом.

Алекс ругался трехэтажным матом сквозь плотно сжатые зубы. Все его тело мелко трясло.

Пуля вышла с усилием — будто приросла к нему. Я вытащила её — маленький кусочек металла, способный причинить неимоверную боль, и уронила на салфетку. Сама чуть не рухнула следом.

— Всё, — выдохнула я. — Кончено…

Мне показалось, что Алекс пребывает в болевом шоке, но он тут же улыбнулся мечтательно.

— Я же говорил, что у тебя все получится. Лиза… — прошептал он еле слышно.

— Я не Лиза, — резко бросила я. — Сколько можно так меня называть?

— Знаю. Но ты… Так похожа… — прошептал он.

Я замерла, глядя на него, приоткрыв рот. Он снова бредит. Глаза закатываются, пальцы слабеют... Пистолет с глухим стуком падает на пол.

Тишина. Пульс гудит у меня в ушах, руки еще подрагивают.

Он не двигается.

Я поднялась медленно, отступила на шаг. Посмотрела на него — неподвижного, залитого своей же кровью. На моих руках тоже кровь. Я вытерла их о джинсы, но только размазала сильнее. Ладони скользкие, дрожат.

Я простояла так, не двигаясь, секунды две-три, а потом меня накрыло.

Я бросилась к входной двери. Начала набирать по памяти комбинацию цифр, которые подглядела за Алексом, но реакции никакой. Я отчаянно дёргала ручку, потом била по ней ногой. Закрыта. Заблокирована.

Побежала вглубь дома, начала бессмысленно метаться из комнаты в комнату, как звереныш, запертый в клетке. В этом стерильном, рекламном доме, кажется, не было ничего живого — только стекло, бетон, металл. И я, застывшая внутри чужого интерьера, как муха в янтаре.

Я выбежала в гостиную, где были огромные окна от потолка до пола. За ними — сумрачный, но живой лес. Там свобода.

И между мной и этой свободой — только стекло.

— Ну же… — шепчу я. — Ну же, пожалуйста…

Я бью кулаками. Окно дрожит, но, конечно же, не поддаётся.

Бью снова и снова, изо всех оставшихся сил. На стекле остаются размазанные кровавые разводы. Я хватаю первое, что попадается на глаза: вазу — тяжёлую, стеклянную, явно дорогую. Размахиваюсь и бросаю со всей силы в стекло. Бесполезно. Хватаю что-то еще, все, что попадается под руку и бросаю до тех пор, пока вещи в комнате не заканчиваются.

Потом в ход пошла мебель. Попробовала стулом — раздался треск, и переломленный стул отлетел. Стекло гулко звенит, но остаётся целым.

Я кричу. Я больше не могу молчать.

Падаю на пол прямо у проклятого окна. Утыкаюсь лбом в стекло, бьюсь об него. Реву.

Я была так близко к Нику. Почти вырвалась. Почти…