Глава 31.

Я молчала под тяжелым впечатлением от этой истории. Я не знала, что сказать в ответ. Слова утешения? Они не помогут. Не знала, зачем он мне всё это сказал. Может, захотел выплеснуть весь этот мрак. А может — ждал от меня чего-то.

И вдруг я услышала свой собственный голос:

— Думаешь, я не понимаю, что это такое — остаться совсем одной?

— Ты? — Алекс усмехнулся. — Что ты вообще можешь понимать? Девчонка, которая залезла на шест ради легких денег…

— Ты не знаешь, какая у меня была жизнь, ты не знаешь мою историю, — я сжала руки в кулаки. — Что привело меня туда, где я оказалась… Ты потерял свою семью, а у меня вообще не было семьи. Ты потерял любовь, а у меня ее отняли… Ты потерял свое блестящее будущее, а я была той, у кого нет и не может быть будущего. Я мечтала только об одном — сбежать из ада, в котором мне приходилось жить. И я сбежала.

Я подняла глаза и встретилась с его взглядом.

— Ты пытаешься оправдать свою жестокость тем, что с тобой когда-то поступили жестоко. Но ты забываешь о том, что у каждого человека своя боль!

Я замолчала, и в этот момент стало так тихо, что я услышала, как гудит ветер за стеклом.

— Поэтому не думай, что ты один такой проклятый, Алекс, — выдохнула я. — У каждого человека своя тьма.

Он долго молчал. Его лицо изменилось — в нём не было ни злости, ни привычной хищной ухмылки. Только усталость.

— Ты думаешь, это одно и то же? — наконец сказал он.

— Нет, — ответила я тихо. — Я думаю, что не стоит сравнивать и мериться трагедиями. Вот и все.

Я отвернулась, не выдержав его взгляда. В груди что-то сжалось, и мне захотелось выпить. Я потянулась к бутылке и сделала глоток, не чувствуя вкуса.

Мы сидели рядом, совсем близко — среди разбитой мебели и осколков, но каждый в своей пропасти. Может, именно это и роднило нас — мы оба слишком хорошо знали, каково это — быть изломанным до основания и оставленным.

— Когда мне было двенадцать, моя мать просто… исчезла, — вдруг, неожиданно даже для самой себя, я продолжила говорить. — Однажды вечером просто ушла из дома — и не вернулась. За все эти годы от нее не было ни звонка, ни письма. Ничего. Отчим говорил, что она сбежала к другому мужчине. Бросила нас.

Я нервно облизнула губы, пальцы сами собой начали царапать колено.

— Мне тогда пришлось взять на себя моего младшего брата. Годовалого малыша. Сопливого, беспомощного, вечно орущего. Я сама была ребёнком, Алекс. А уже должна была заменить ему мать. Я носила его на руках, кормила, укладывала спать.

Я зажмурилась. В висках колотилось, в горле жгло.

— Отчим… — я запнулась, потому что слова застряли. — Он покупал еду, иногда брал брата на руки. Но в остальное время — пил. Я почти не училась. Я готовила, стирала, таскала брата по врачам. Рано начала зарабатывать деньги. Все мои ровесницы гуляли, красились, катались на велосипедах. А я жила в режиме: школа — дом — ребёнок. И больше ничего. Ты понимаешь? Мне двенадцать — а я уже ненавижу себя, ненавижу весь мир, ненавижу её. Мою мать, которая просто… исчезла.

Я всхлипнула, но тут же сжала зубы, чтобы не сорваться в истерику. Резко сделала большой глоток из бутылки, чтобы не сказать лишнего. Я не хотела рассказывать Алексу о самом страшном. Об этом знал только один человек — Ник.

Я не хотела плакать прямо у него на глазах. Я не нуждалась в его фальшивой жалости.

Я просто сказала:

— Так что не думай, что ты один такой несчастный, Алекс. Не думай, будто ты один знаешь, что такое потерять всё. У меня тоже был свой ад. Просто другой. У тебя хотя бы были любящие родители, деньги, университет, невеста, дом, — прошептала я, и в глазах защипало. — А у меня же… у меня ничего не было.

Я подняла глаза и уставилась в тёмное окно. Только лес за стеклом был безмолвным свидетелем нашего откровенного разговора. Я прикусила губу, чувствуя, как внутри всё скручивает от боли. Я так давно не вспоминала свою прошлую жизнь, а этими рассказами только разбередила в себе воспоминания.

Я снова вспомнила о брате. О том, что обещала его забрать. Если я сгину в этом доме, рядом с полусумасшедшим бандитом, кто позаботиться о нем?

— Вот и вся моя история, — выдохнула я.

Я повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза.

Алекс молчал. Долго. Просто сидел, глядя в одну точку, и раздумывал о чем-то своем.

— Ты… Ты сильнее, чем я думал, — хрипло сказал он наконец.

Я усмехнулась, но в этой усмешке не было радости.

— Сильнее? Это не сила. Это просто… жизнь.

Алекс наклонил голову, словно хотел рассмотреть меня поближе. Его волосы упали на лоб, татуировки на груди чернели в полумраке. Я сделала большой глоток, чувствуя, как горло обожгло спиртом, и прижала холодное стекло к губам, чтобы спрятать дрожь.

Впервые за всё время я почувствовала, что он смотрит на меня не сверху вниз. А прямо. На равных.

Я никак не могла избавиться от этого чувства — будто между нами что-то изменилось. Незаметно, бесповоротно и без всякого разрешения.

Я хотела ненавидеть его. Это было правильно, логично, безопасно. Он — мой враг, мой похититель, человек, из-за которого я оказалась запертой здесь.

Но после этой нашей обоюдной исповеди все не могло остаться тем, чем было раньше.

Всё во мне спуталось: ненависть, страх, жалость, понимание.

Я опустила голову на колени и закрыла глаза. В груди стоял тугой, горячий ком, будто я не могла вдохнуть до конца. В голове крутилась одна мысль: если мы оба так изломаны, так обессилены, если нас обоих жизнь бросила на самое дно — разве это не значит, что у нас есть что-то общее?

Как будто за эти минуты, сидя на холодном полу среди осколков, мы вдруг увидели друг в друге не врагов, а кого-то другого. Нет, не близкого, не родственную душу, а просто человека.

Я, например, совершенно точно смогла увидеть, что он обычный человек. И почти перестала его бояться. Теперь, когда я видела, что вся его жестокость – это просто броня, мне стало легче думать о том, что он все-таки сможет меня отпустить к Нику. У меня появилась надежда.