И вечности не хватит

Тимур

Я невидяще смотрю в окно, внимательно прислушиваясь к ворчащей внутри меня ярости. Ещё далеко не всегда получается сказать раздражению твёрдое «нет», пришлось выкурить сигареты четыре, прежде чем окончательно уломать себя спокойно дождаться завтрашнего обеда. Это очередной успех, незначительный, но приятный – не сорвался, как чесались руки на молчащем ноуте, не содрал мерцающие гирлянды, развешанные в надежде порадовать долгожданную гостью. Я обещал Лере работать над собой, и я работаю. Каждую секунду.

Отгородившись от мира в съёмной квартире, больше недели веду откровенный диалог с самим собой, из которого понял только то, что устал оглядываться. Пора двигаться дальше и жить настоящим по-другому счастье мне не светит.

Декабрьский морозец неприятно щекочет кожу, если метеорологи не врут, то завтра выпадет снег. Идеально. Закрыв форточку, смотрю на отражение в стекле, и собственное лицо кажется чужим. Прошлый Беда ни за что бы не стал убиваться из-за неотвеченного сообщения, а сейчас в этой односторонней переписке сосредоточен весь мой мир.

Давай же, детка, ответь. Я подыхаю, разве ты не чувствуешь?

Обиделась. Ничего между мной и Иркой не было, но доказывать – только утверждать её в своих подозрениях. Лера сама со временем убедится в моей моногамии, прошлое не в счёт, то была дружба и гормоны, иначе не вышло бы так просто отпустить. Сейчас всё иначе. Лера – пуля, просвистевшая у моего замершего сердца, она или остановит его с концами или заново запустит, третьего не дано.

В дальнем углу подросший найдёныш увлечённо догрызает кроссовок. Четвёртый за неделю. Мне нравится представлять, как мы по утрам будем его выгуливать, бегать, а после принимать вместе душ, завтракать, спешить на пары – это успокаивает. Стабильность оказалась не менее привлекательной, чем бунтарство, наверное, так и начинают взрослеть.

Теперь всё свободное время уходит на подготовку к экзаменам, потому что не хочется, польстившись на лёгкие деньги Армана, впоследствии писать нашим детям из-за решетки. Сумма, накопленная на операцию Ире, лежит в ячейке банка. Не знаю для чего, скорее всего, чтобы чувствовать уверенность в завтрашнем дне и если возникнет серьёзная необходимость больше не думать сгоряча, кому б продать почку. В планах наведаться к отцу. С этим сложнее…

Когда-то он меня по-своему любил. По крайней мере, внушил чувство собственного достоинства и научил всегда говорить правду, а правда в том, что у меня при мысли о нём больше нигде не ноет. И всё благодаря Лере – моему личному лучику света. Как-то непоследовательно надеяться на прощение, пока сам не готов отпустить прошлое. Я его простил, пусть делает с этим что угодно. Хоть подотрётся.

– Да, Лих, – отвечаю на поздний звонок.

– Слышь, Беда, ты у меня, когда перед свадьбой матери ночевал, толстовку забыл. Готовь подгон за услуги прачки. Если тебе не надоела роль отшельника, могу и курьером побыть, мне не влом, а накинешь банку пива – к твоим услугам квалифицированный специалист по семейным отношениям. Составим план завоевания твоей малышки.

– Лих, то что ты вдул аспирантке с факультета психологии ещё не делает тебя профессором, – заваливаюсь на кровать, непроизвольно улыбаясь его ежевечерним попыткам навязать свою компанию. Подозреваю, что Матвей опасается, как бы я с горя не полоснул себе вены. Ага, и оставить трёх своих любимых женщин на произвол? Да ни за что. Я не отрекусь ни от одной из них, даже если мне жить останется всего двадцать четыре часа. – А толстовку мелкому оставь, она мне больше не нужна.

– Вижу, любовная горячка совсем разъела тебе мозг, поэтому уточняю: ты предлагаешь отдать моему брату свою тёплую, красную, мать её, толстовку?! Ту самую, из-за которой поставил Степашке фонарь, только потому что нельзя ронять пепел на твои любимые вещи?

– Всё верно. Я с неё вырос.

Лихо не знает, никто не знает, что моя страсть к красному цвету продиктована исключительно стремлением насолить отцу. Он его ненавидит.

– Беда, ты же понимаешь, что это сильно смахивает на благотворительность смертника? – я прерываю Матвея страдальческим стоном, закатывая глаза к потолку, но мнительность друга не знает границ. – Вчера ты мне долг перевёл за цветы и костюм, сегодня разбазариваешь любимые шмотки. Так всё, задрал! Диктуй адрес, отвезу тебя домой. Вас давно пора запереть в одной комнате и не выпускать, пока не поговорите.

– Дружище, – улыбаюсь, впервые за долгие годы произнося это слово без иронии. – Всё в порядке. Серьёзно. Стал бы я перед смертью звать её на свидание.

– Согласилась? – взволнованное дыхание из динамика выдаёт неподдельное участие собеседника.

– Лере нужно время, и я дам ей его столько, сколько будет необходимо.

– Чушь! Опасно надолго пропадать из виду. Привыкнет ещё.

– Лих, оставь свои пикаперские штучки для старшеклассниц, с Лерой это не работает. Она у меня смышлёная, поймёт, когда придёт время, – вздыхаю, кидая убитый взгляд в мерцающий сбоку монитор, и в порыве недоверчивого ликования подпрыгиваю на кровати. – Да, детка!

– Беда? Беданов! Тим, ты меня слышишь?!

Не слышу. Я ничего не слышу кроме сумасшедшей дроби своего сердца. Единственное о чём я сейчас способен думать – о вновь связавшей нас с Лерой паутине цифровых признаний, ярких смайлов и скобок-улыбок. О потоках равнодушного трафика, донёсшего друг до друга полёт наших мыслей, о затёртой клавише Enter – проводнику к сердцу той, что при встрече не захотела меня услышать. Между нами необъятный виртуальный мир пронизанный любовью и тоской, мир в котором началась и получила свой второй шанс наша история.

Между нами всего каких-то шестнадцать часов ожидания потому что:

Lera:

А как я тебя узнаю?).)

beda:

У меня будет влюблённый взгляд и глупая счастливая улыбка.

Lera:

Договорились. Я приду.

Лера

Сегодняшнее утро неожиданно порадовало снегом. Причём порадовало так щедро, что на дорогах образовались огромные пробки, из-за которых я безнадёжно опаздываю на своё второе в жизни свидание.

Заламывая руки от волнения, спешу к ограждению летнего кафе, сейчас больше напоминающему один большой бесформенный сугроб. На месте где прошло наше с Бедой очное знакомство не осталось ни зонтов, ни столиков, ни людей. Неужели не дождался?! Тимур не мог так просто сдаться, именно по этой причине отвергаю естественный порыв потянуться в карман за телефоном. Не хочу, чтобы у него возникли сомнения в моём доверии, мне ведь никто не трезвонил с упрёками «где ты?».

По уже сложившейся традиции, останавливаюсь рядом с припорошенным бюстом Гоголя и внимательно осматриваюсь. Среди снующих по аллеям прохожих выискиваю знакомую фигуру в чём-нибудь красном, но среди обилия тёмных шапок и шарфов нет ни одного яркого пятна. Все не те.

Зазевавшись, едва успеваю отскочить в сторону, в последнюю секунду замечая летящие на меня санки, а следом слышу скрипучий женский окрик подхваченный гамом воронья:

– Стёпа, тормози! Когда ж ты, душегуб, угомонишься?

– Ого! – восторженно доносится из сугроба. – Вот это я разогнался! Улёт!

– Когда-нибудь и у нас появится такое чудо…

Обернувшись на тихий голос, вижу Тимура сжимающего в руках два бумажных стаканчика кофе. В светло-серых глазах – ласка, мириады её самых тёплых оттенков. У меня на секунду перехватывает дыхание, столько всего сразу хочется сделать: кинуться ему на шею, отогреть ладонями порозовевшие на морозе скулы, собрать губами снежинки с густых ресниц, но я просто стою в лёгком ступоре как дитя, заставшее у ёлки деда мороза. Между нами не химия, как часто говорят, и не физика, между нами – самое настоящее волшебство.

– Подержи, – вложив мне в руки оба стаканчика, Тим невесомо целует меня в кончик носа, затем помогает Стёпе выбраться из сугроба, тщательно отряхивает на проказнике одежду. Такой заботливый, невыразимо близкий, почти моё продолжение.

– А я тебя узнал! – подпрыгивает мальчишка, пряча обратно под шапку вихры рыжих волос и подхватывая верёвку санок, шкодливо так улыбается. – Кстати я больше не матерюсь. Крутой не тот, кто хамит, а тот, кто не боится врезать!

– Крутой сначала десять раз подумает, – кричит ему вслед Тимур, после чего посылает в небо задумчивую ухмылку. – Даже не верится, что это говорю я.

– Вижу, ты не сомневался, что наша встреча всё-таки состоится, – передаю ему бумажный стаканчик, чуть дольше необходимого касаясь варежкой продрогших пальцев.

– С чего бы? Ты ведь обещала.

Я неловко переступаю с ноги на ногу, зачарованно глядя, как Тим поджимает губы, глотая горячий кофе, и чувствую себя немного обманутой. Мне нравится, на самом деле нравится его обычная напористость, но сейчас он словно боится меня спугнуть, проявляя то, чего я так усердно добивалась – терпение.

С минуту, наверное, играем в гляделки, каждый норовя уловить суть произошедших в другом изменений. Ощущение постигших нас перемен накаляет воздух. Сейчас мы мало отличаемся от тех незнакомцев, которыми встретились здесь же тёплым ноябрьским полднем.

Эспрессо кажется безвкусным, но другого способа скрыть нервозность на ум не приходит. Мои глотки мелкие, торопливые, взгляд бегающий, пытающий скрыть то, как тоска по его рукам сжигает тело до немого крика. Впустую. Бумажный стакан, не выдержав напора пальцев, сжимается гармошкой, топит снег у наших ног горячими брызгами.

Его губы растягиваются в хитрой ухмылке, выдавая откровенное наслаждение моей реакцией. Так обаятельно. И крайне волнующе. А Тим вдруг сдаётся и, не глядя закинув остатки своего кофе в урну, наклоняется ко мне. Близко. Невыносимо близко, до сладкого конвульсивного спазма где-то в сердце.

– Я чуть с ума не сошёл, так скучал.

Почти не дышу, почти теряю сознание при первом требовательном скольжении его языка себе в рот. В груди стирая сомнения в пыль, взрывается катарсис. Мы друг для друга и благодать, и свет, и воздух. Никаких «иначе» или «порознь» вселенной не предусмотрено. Только вместе, назло всем испытаниям и вопреки собственноручно запертым дверям.

– Ты пахнешь полынью, – одурманено выдыхаю в горячие губы, всем телом прижимаясь к любимому человеку, больнее не скрывая предательской слабости, волнами расходящейся по телу.

Если жизнь переменчивый океан, то он мой крепкий плот. Вместе мы преодолеем любые бури.

– Болван, – убито стонет Тим, порывисто расстёгивая куртку, и уже строгим тоном отрезает: – Не подглядывай. Ну-ка, детка, а в этот раз угадаешь, что у меня?

– Полынь? – повторяю с меньшей уверенностью, глубоко затягиваясь горьковато-терпким морозным воздухом. – Может быть календула? Ты притащил мне крем от морщин?!

Возмущённо пытаюсь заглянуть, что он там так ловко спрятал за спину, чем вызываю у Тимура приступ игривого смеха.

– Откуда ты знаешь, как пахнет крем от морщин? Точно не хочешь ни в чём мне признаться?

Поджимаю губы, пытаясь сдержать рвущийся смешок. Помогает мало.

– У бабушки был, так же пах… кажется.

– Никак не решу, что у тебя сильнее хромает – интуиция или обоняние? Второй сюрприз и снова мимо, – с деланным огорчением вздыхает Тимур и, не переставая хитро поблескивать глазами, медленно встаёт на одно колено. – Валерия, холера мозгов моих и гроза нервных клеток, которую я обязуюсь холить и лелеять до конца своих дней. Я больше не стану тебя торопить, всё равно рядом с тобой мне вечности не хватит, поэтому начну с малого… будь моей девушкой.

Растерянно смотрю на протянутый букетик белых хризантем, немного смятых по краям от нахождения под курткой и готова как минимум сгореть со стыда, потому что в вихре переживаний совсем забыла про примирительный подарок.

– Погоди, – опустившись на корточки, сгребаю горсть снега и проворно сминаю его в нехитрую фигурку. – Тимур, пусть об руку с тобой в мою жизнь прошмыгнули всевозможные пакости и беды, но ты самое замечательное, что случилось со мной за все восемнадцать лет жизни. Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – повторяет он, осторожно забирая с моей варежки белоснежное сердце, и с каверзным хохотом отправляет его в рот. – Чёфта с дфа ты тепефь пефедумаешь!