Глава 18. Выход в свет
Арина
Я не сплю уже вторую ночь. Не потому, что не хочу – падаю от усталости, ложусь в кровать, закрываю глаза и… ничего. Мысли кружат, как встревоженные птицы, не находя места, где можно опуститься.
Я перебираю в голове события последних дней, и каждый раз спотыкаюсь об одну и ту же точку: его лицо, его голос, его слова. «Я люблю тебя». И мои «Я тоже». Я сказала это. Я, Арина Сергеевна Вяземская, кандидат наук, специалист по кризисной психологии, женщина, которая двадцать лет строила карьеру и семь лет пряталась от чувств, сказала «тоже». Всё, что я выстраивала годами – стены, границы, правила, – рухнуло в одну секунду. Остались только мы. И Катя. И эта невозможная, мучительная, сладкая правда, которую я больше не могу отрицать.
Утром я сижу на кухне с чашкой кофе, который давно остыл, и смотрю в окно. За стеклом всё тот же унылый раннезимний пейзаж. Я пытаюсь думать о работе – сегодня у меня три пациента, консультация с Ильёй Андреевичем, нужно подготовить документы для передачи Катиного дела коллеге. Но мысли разбегаются, как ртуть.
Катя. Я боюсь её реакции на перевод к другому специалисту. Она может снова закрыться. И тогда вся наша совместная работа, наши взаимоотношения, которые я строила два месяца, все труды пойдут насмарку. Но надо попробовать. Возможно, я просто накручиваю себя. Возможно, мне просто хочется стать незаменимой для них – для него и Кати. Это непрофессионально и глупо. Может быть, смена психолога как раз ускорить восстановление этого ребёнка. Я не знаю. Ничего не знаю.
Я тру виски, пытаясь унять тупую пульсирующую боль. В голове его голос: «Я устал быть сильным».
А я устала быть правильной.
Телефон звонит в десять. Вероника. Я отвечаю, и её бодрый голос врывается в мою тишину.
– Арина, ты сегодня вечером свободна?
– Вероник, я не в настроении…
– Знаю, – перебивает она. – Именно поэтому ты поедешь со мной. Открытие новой выставки в центре «Винзавод». Молодой фотограф, очень талантливый. Будут люди, будет искусство, будет фуршет. Тебе это нужно.
– Мне нужно побыть одной, – говорю я, но голос мой звучит неубедительно даже для меня самой.
– Одной ты уже перебыла. Семь лет. Хватит. – Она говорит твёрдо, и я слышу в её голосе то, что всегда слышу, когда она принимает решение: спорить бесполезно. – Я заеду за тобой в семь. Надень что-нибудь красивое. Не костюм.
– Вероника…
– В семь, Арина. Без опозданий.
Она отключается. Я смотрю на телефон и чувствую что-то похожее на облегчение. Может быть, она права. Может быть, мне действительно нужно выйти из дома, сменить обстановку, перестать думать о том, что я натворила. Хотя бы на несколько часов.
В семь вечера я стою перед зеркалом. Чёрное платье, которое я надевала на открытие галереи – тогда, когда случайно встретила Константина. Сейчас оно сидит иначе. Может быть, я похудела, может быть, просто стала другой. Пытаюсь уложить волосы, но они, как всегда, не слушаются. У них свой порядок, и плевать им на моё желание их уложить. Подвела глаза, накрасила губы. Выгляжу как женщина, которая идёт в свет. Достаточно.
Вероника встречает меня у подъезда на своей машине – ярко-красный мини-купер, который она называет «моя радость». Она улыбается мне и нажимает на газ.
***
Центр современного искусства «Винзавод» – огромное пространство из красного кирпича, бывшие заводские цеха, превращённые в выставочные залы. Здесь пахнет кофе, красками и чем-то ещё – свободой, наверное. Вероника ведёт меня через толпу, здоровается со знакомыми, представляет меня как «свою лучшую подругу, гениального психолога». Я улыбаюсь, пожимаю руки, делаю вид, что мне интересно. Но мысли всё равно возвращаются к нему. К Олегу. К тому, что я сказала. К тому, что теперь будет.
Мы останавливаемся у большого полотна – чёрно-белая фотография, на которой изображён старик, сидящий на скамейке в пустом парке. Лицо его изрезано морщинами, глаза закрыты, руки лежат на коленях. В этой картинке есть что-то такое, от чего у меня сжимается сердце. Одиночество. Не то, которое лечится присутствием другого, а то, которое живёт внутри, независимо от того, сколько людей вокруг.
– Нравится? – слышу я голос за спиной.
Оборачиваюсь. Передо мной стоит мужчина. Лет тридцати пяти, невысокий, с мягкими чертами лица и внимательными карими глазами. В нём есть что-то знакомое – не лицо, а сам тип: мягкий, интеллигентный, с лёгкой улыбкой, которая располагает к себе.
– Это работа Пахомова, – продолжает он. – Он снимает одиночество. Не постановочное, а настоящее. Подсмотренное.
– Вы разбираетесь в фотографии? – спрашиваю я, радуясь возможности отвлечься.
– Немного. – Он улыбается. – Я психолог. Мы, психологи, часто смотрим на мир как на проекцию внутреннего. Этот старик – не просто старик. Это каждый из нас в момент, когда никто не видит.
Я замираю.
– Вы психолог?
– Андрей Морозов, – он протягивает руку. – Приятно познакомиться.
Я смотрю на его руку, потом на лицо. Морозов. Андрей Морозов. Брат Олега? Тот, который дал ему мой адрес. Который работает в IT-консалтинге, но по образованию психолог. Тот, о ком Олег говорил: «Он не такой, как я. Он умеет чувствовать».
– Арина Вяземская, – говорю я, пожимая его руку. – Очень приятно.
– Я знаю, – говорит он, улыбаясь. Он знает, кто я. Он знает, что я психолог Кати. И он знает, наверное, больше, чем должен.
– Вероника, – подруга подходит к нам, протягивает руку Андрею. – Подруга Арины. Вы друг друга знаете?
– Андрей, – представляется он, и я замечаю, как он смотрит на Веронику – с чисто мужским неприкрытым интересом. Как уголки его губ приподнимаются в лёгкой улыбке. Как Вероника, обычно такая уверенная, слегка смущается.
– Вы психолог? – спрашивает она. – Арина тоже психолог. Вы коллеги?
– Мы уже выяснили, – говорю я, чувствуя, как между Андреем и Вероникой пробегает искра. Она смотрит на него с любопытством, он на неё с лёгким удивлением, словно встретил что-то, чего не ожидал.
– Вы на выставке одни? – спрашивает Вероника.
– Да, – Андрей кивает. – Люблю такие вечера. Искусство помогает мне переключиться после работы. А вы?
– Я организатор, – смеётся Вероника. – Ну, не этой выставки, но вообще… у меня галерея.
Они говорят о выставках, о художниках, о том, как сложно сейчас пробиться молодым авторам. Я смотрю на них и чувствую, что моё присутствие здесь лишнее. Они поглощены друг другом – не явно, не демонстративно, а той лёгкой, едва уловимой симпатией, которая возникает между мужчиной и женщиной, когда они вдруг понимают, что говорят на одном языке.
Но Андрей вдруг поворачивается ко мне, и его лицо становится серьёзным.
– Арина Сергеевна, – говорит он, – я хотел спросить… Вы не знаете, что случилось с Олегом?
Моё сердце замирает.
– В каком смысле?
– Он сам не свой, – Андрей говорит тихо, чтобы Вероника не слышала. Она отошла к соседней картине, рассматривает её с преувеличенным вниманием.
– Я не видел его таким никогда. Он всегда был… закрытым. Но сейчас – он просто разбит. Молчит, не ест, не спит. Катя тоже не в себе – замкнулась, перестала рисовать. А ведь было заметно, что она шла на поправку. – Он смотрит на меня в упор. – Вы не знаете, что произошло?
Я молчу. Внутри всё сжимается от боли и вины. Я знаю, что произошло. Я произошла. Я и мои правила. Я и моя «профессиональная этика», которая заставила меня принять решение, разрушившее хрупкий мир, который мы строили.
– Андрей, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – я не могу обсуждать своих пациентов. Вы как психолог должны это понимать.
– Я понимаю, – кивает он. – Но я спрашиваю не как коллега. Я спрашиваю как брат. Олег никогда не просил помощи. А сейчас он… – Андрей замолкает, подбирая слова. – Он страдает. И Катя страдает. И я не знаю, что делать.
Я смотрю на него. На его мягкое, обеспокоенное лицо. На его глаза, которые так похожи на Олега – такие же тёмные, но без стали, только тревога и искреннее беспокойство.
– Если Олег не считает нужным рассказывать вам, что случилось, – говорю я, – то и я не буду.
– Значит, вы знаете, – тихо говорит он. – И вы не можете ничего сделать?
– Я делаю то, что должна, – отвечаю я, чувствуя, как эти слова обжигают горло. – Иногда то, что правильно, не совпадает с тем, что хочется.
Андрей смотрит на меня долго, пристально. Потом кивает.
– Я понял, – говорит он. – Извините, что отвлёк.
Он поворачивается к Веронике, которая уже вернулась к нам, и его лицо снова становится мягким, улыбчивым.
– Вероника, – говорит он, – вы не хотели бы как-нибудь выпить кофе? Обсудить искусство. Или психологию.
Вероника смотрит на меня, потом на него. Улыбается.
– Я не против. Психологи лишними не бывают, – смеётся она.
Они обмениваются телефонами, и я вижу, как её глаза блестят.
Мы ходим по залу ещё некоторое время, делясь впечатлениями. Я пытаюсь оставить их вдвоём. Я вижу, как они смотрят друг на друга. Между ними воздух, который, кажется, искрит.
Хочется быстрее домой. Светское мероприятие явно мне не помогло. Жду подходящего момента, чтобы ускользнуть. Но Вероника следит зорко и не даёт улизнуть раньше времени.
Отбываю положенное время, потом мы прощаемся и выходим.
В машине Вероника молчит. Потом улыбается.
– А он милый, – говорит она. – Брат твоего….
– Он не мой, – говорю я.
– Но мог бы быть. – Она смотрит на меня. – Арина, что случилось? Ты сама не своя. И Андрей говорил про Олега… Это как-то связано с тобой?
– Связано, – говорю я. – Но я не могу говорить об этом.
– Из-за этики?
– Из-за всего.
Вероника вздыхает. Не давит. Она умеет чувствовать границы, когда это действительно важно.
Мы едем в тишине. Я смотрю на огни ночного города, на мокрые улицы, на редких прохожих, которые спешат по своим делам. В голове слова Андрея. «Он разбит. Катя замкнулась». Я сделала это. Я разрушила то, что строила месяцами. И теперь они страдают. Оба.
Дома я раздеваюсь, наливаю себе чай, сажусь на кухне. Мысли кружат, как осенние листья в ветреном дворе. Катя. Она только начала оживать, только начала рисовать светлые рисунки, только начала говорить с отцом. А теперь снова замкнулась. Из-за меня. Из-за моего решения, которое должно было быть правильным. Но если оно правильное, почему всем так больно?
Я вспоминаю слова Ильи Андреевича: «Дай себе время». Но времени нет. Катя не может ждать. Олег не может ждать. А я… Я не знаю, что делать.
Я отставляю чашку, тру виски. В голове пульсирует боль.
Поздно вечером телефон снова звонит. Хватаю сразу – вдруг Олег? На экране – Константин. Бывший муж. Тот, кто бросил меня семь лет назад и теперь вдруг решил, что хочет вернуться. Я не беру трубку. Но он звонит снова. И снова.
На пятый раз я отвечаю.
– Арина, – его голос пьяный, заплетающийся. – Я знаю, ты меня не слушаешь. Но ты должна меня выслушать.
– Костя, сейчас не время, – говорю я холодно.
– А когда время? – Он повышает голос, переходя на крик. – Когда ты будешь трахаться со своим новым… с этим… с вышибалой?
– Не смей, – говорю я. – Не смей говорить о нём.
– О, уже защищаешь? – Он смеётся пьяным, злым смехом. – Значит, я прав. Ты нашла себе кого-то. Бросила меня, а теперь…
– Я не бросала тебя, – перебиваю я. – Это ты бросил меня. Ушёл к молодой. Забыл?
– Я ошибся, – говорит он, и в его голосе появляются жалобные нотки. – Я дурак. Я хочу вернуться. Арина, дай мне шанс.
– Костя, – я говорю медленно, чётко, как диктую диагноз, – ты пьян. Проспись. И больше не звони мне.
– Арина…
– Проспись, – повторяю я и отключаю телефон.
Смотрю на экран. Он снова звонит. Я сбрасываю и выключаю телефон.
Константин. Ещё одна головная боль. Ещё один человек, который хочет от меня чего-то. Требует. Давит. Как будто имеет на это право.
Я устала. Я так устала быть нужной всем, кроме себя.
Закрываю глаза. Передо мной лицо Олега. И его голос: «Я люблю тебя».
Но любовь не решает проблем. Она их создаёт. Особенно когда ты психолог. Особенно когда твой любимый – отец твоей пациентки. Особенно когда ты нарушила все правила.