Глава 20. Обещание
Арина
Я прихожу на работу пораньше. Хочу подготовиться к встрече. Морозовы сегодня у меня первые. И я выделила для них дополнительное время. С запасом. Чтобы успеть извиниться за своё решение.
Даша заглядывает в кабинет, спрашивает, нужен ли кофе. Я киваю, хотя не хочу пить. Кофе – ритуал. Он создаёт иллюзию нормальности, будто сегодня – обычный день, обычный сеанс, и ничего не случилось. Но случилось. Я предала доверие девочки, которая поверила мне. Я сказала, что не брошу, и бросила. Испугалась. Сбежала. Спряталась за профессиональной этикой, за правилами, за «правильно» и «неправильно». Но правда в том, что я испугалась не этики. Я испугалась себя. Своих чувств к Олегу. Того, что он может разрушить мой мир, где всё под контролем. Где нет боли и разочарования.
Даша приносит кофе, ставит на стол, тихо выходит. Я смотрю на часы. Они придут через пятнадцать минут. Сердце колотится так, что его слышно. Я боюсь этой встречи. Боюсь увидеть Катины глаза. Боюсь, что я потеряла её доверие.
Дверь в приёмную открывается. Я слышу голос Даши, потом шаги – тяжёлые, уверенные. Олег. И лёгкие, почти неслышные. Катя.
Даша открывает дверь кабинета.
– Арина Сергеевна, к вам Морозовы.
Я встаю. Не знаю, что сказать.
Олег входит первым. Его лицо – как всегда, каменное, но я вижу, что под глазами залегли глубокие тени, а в уголках губ – напряжение, которого раньше не было. Он переживал. Он боялся так же, как я.
А за ним – Катя.
Она останавливается на пороге, смотрит на меня исподлобья. Долго, пристально.
– Катя, – говорю я, и голос мой дрожит. – Я…
Она бросается ко мне.
Я не успеваю продолжить. Она врезается в меня, обхватывает руками за талию, прижимается лицом к моей груди. Её плечи трясутся. Она плачет.
– Я знала, – шепчет она, всхлипывая. – Я знала, что вы меня не бросите. Вы же обещали! Вы сказали, что не бросите!
Я обнимаю её в ответ. Прижимаю к себе, глажу по голове, её волосы путаются в пальцах. Чувствую, как ком подкатывает к горлу, а в глазах щиплет.
– Прости меня, – говорю я. – Прости, Катюша. Я думала, что так будет правильно. Но я ошиблась.
Я поднимаю глаза и смотрю на Олега. Он стоит в дверях, я вижу, как напряжены скулы, как он сжимает кулаки.
– Прости и ты, – говорю я ему. – Решение было неправильным.
Он кивает. Не говорит ничего.
Катя отстраняется, вытирает лицо рукавом. Смотрит на меня, потом на отца.
– Вы помирились? – спрашивает она.
Я смотрю на Олега.
– А мы и не ссорились, – говорю я.
Катя кивает, садится на диван. Мы начинаем сеанс.
Не как обычно с вопроса «как ты себя чувствуешь». С тишины, которая уже не давит, а укутывает, как мягкое одеяло. Катя рассказывает о новой школе, о девочке, с которой они вместе ходят в столовую, о том, что ей нравится литература, но математика даётся тяжело. Я слушаю, киваю, и внутри меня разливается спокойной, материнское тепло. Я тот человек, которому она доверяет. И я не имею права предавать это доверие.
Олег сидит в кресле, смотрит на дочь, и я вижу, как его лицо смягчается. Он не улыбается. Но его глаза… Он смотрит на Катю с такой любовью. И на меня – с надеждой.
Сеанс заканчивается. Катя не хочет уходить, но я говорю, что мы встретимся послезавтра. Она кивает, обнимает меня на прощание – уже не отчаянно, а спокойно, уверенно, как человек, который знает, что вернётся.
Олег задерживается на секунду в дверях.
– Спасибо, – говорит он.
– Не за что, – отвечаю я.
– Есть за что, – он смотрит на меня, и я вижу, что он хочет сказать что-то ещё, но не решается. – До послезавтра.
– До послезавтра.
Они уходят. Я слышу, как закрывается дверь приёмной, как стихают шаги в коридоре. Я остаюсь одна.
***
Вечером я сижу дома, пью ромашковый чай, смотрю в окно. За стеклом – снег. Первый настоящий снег в этом году, крупные хлопья, которые ложатся на крыши, на деревья, на асфальт, превращая серый город в белое полотно. Я думаю о сегодняшнем дне. О Катиных объятиях. О том, как она сказала: «Я знала, что вы вернётесь». Она верила в меня больше, чем я сама.
Звонит телефон. Вероника.
– Арина! – В её голосе столько счастья, что я невольно улыбаюсь. – Ты не поверишь, что случилось!
– Что? – Я отставляю чашку, устраиваясь поудобнее. Похоже, разговор будет долгим.
– Андрей, – выдыхает она.
– Андрей, – повторяю я. – Морозов?
– Ну да! Брат твоего…
– Вероника! – обрываю я. – Не моего.
– Ну, почти твоего, – смеётся Вероника. – Ладно, слушай. Он пригласил меня на свидание. Мы же на выставке телефонами обменялись, помнишь?
– Ну, помню, – подтверждаю я, вспоминая, что увидела искру, пробежавшую между ними. Значит, оказалась права.
– Ну, я думала, просто поужинаем, поболтаем, – продолжает тараторить Вероника. – А он… он такой! Интересный! И внимательный, умеет слушать. Ты же знаешь, я люблю мужчин, которые меня слушают, – снова смеётся она. – И комплименты говорит такие, что сердце тает.
– Вы сходили на ужин… – напоминаю я, чтобы она не теряла нить повествования.
– Да. В итальянский ресторан. Потом гуляли по набережной. Снег, фонари, тишина. Как в кино. А потом… – она замолкает, и я слышу, как она улыбается. – Потом мы поехали ко мне.
– И? – Я уже догадываюсь, но хочу услышать.
– И мы переспали, – выпаливает Вероника, и в её голосе нет ни тени смущения. – Арина, это было… я не знаю, как объяснить. Он нежный, но уверенный. Он чувствует, что мне нужно. И после… мы лежали, говорили, смеялись. Я не помню, когда в последний раз мне было так хорошо с мужчиной.
Я молчу. В голове – цифры. Ей сорок пять. Ему тридцать пять. Десять лет разницы.
– Вероника, – говорю я осторожно, – он моложе тебя на десять лет. Зачем тебе это?
– В смысле «зачем»? – Она искренне удивлена. – Арина, ты слышишь себя? Я свободная женщина. Он – свободный мужчина. У нас нормальное физическое влечение друг к другу. При чём тут возраст?
– Он может несерьёзно к этому отнестись, – говорю я. – Переспит и забудет.
– Ты его не знаешь, – возражает Вероника. – Он не такой. Он говорил о своих чувствах. О том, что ему со мной легко. О том, что я другая, не такая, как все.
– Они все так говорят в начале, – бормочу я.
– Арина! – В её голосе появляются нотки раздражения. – Ты слишком старомодна. Неужели ты думаешь, что в сорок пять жизнь заканчивается? Что нельзя влюбляться, заниматься сексом, начинать новые отношения? Ты сама-то в свои сорок семь что делаешь? Сидишь и боишься?
– Я не боюсь, – говорю я, но голос мой звучит неубедительно.
– Боишься, – отрезает Вероника. – Ты боишься Олега. Боишься своих чувств. Боишься, что он разрушит твой идеальный мир. Но посмотри на себя! Твой мир – это работа, одиночество и постоянное чувство вины. Где там счастье?
Я молчу.
– Я не хочу тебя обидеть, – продолжает она мягче. – Я просто хочу, чтобы ты поняла: возраст – это не приговор. И мои отношения с Андреем – это моё дело. Я не прошу у тебя разрешения. Я делюсь радостью.
– Я рада за тебя, – говорю я, и это правда. Я рада, что Вероника счастлива. Но внутри – червячок сомнения. Слишком быстро. Слишком легко. Слишком похоже на начало всех её предыдущих романов, которые заканчивались слезами и разбитым сердцем.
– Знаешь, – говорит Вероника, – ты лучше разберись в своём любовном кризисе, а потом уже критикуй чужой.
– У меня нет любовного кризиса, – возражаю я.
– А что у тебя? – Она смеётся. – Ты влюблена в мужчину, который влюблён в тебя. Вы оба это знаете. Но ты продолжаешь играть в «правильного психолога», а он страдает. Его дочь страдает. Ты страдаешь. Это, по-твоему, не кризис?
Я вздыхаю. Она права. Как всегда.
– Хорошо, – говорю я. – Ты меня убедила. Я разберусь со своим кризисом. А ты… будь осторожна.
– Не обещаю, – смеётся Вероника. – Осторожность – не мой стиль.
Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол и смотрю в окно. Снег всё идёт. Крупные хлопья укрывают город, делают его чистым, новым, будто дают шанс начать всё заново.
Вероника права. Я боюсь. Боюсь, что он разрушит мой устоявшийся порядок, который я так долго наводила в своей жизни. Семь лет одиночества, работы, бегства от чувств. А он… он просто пришёл. И сказал: «Я хочу быть тем, кто помогает тебе».
Я беру телефон, смотрю на его номер. Не звоню. Поздно. Но завтра… завтра я скажу ему то, что должна была сказать давно.